Амадо Эрнандес - Хищные птицы

Вчера, когда они втроем беседовали у костра и настала очередь Мандо рассказать, что его привело к партизанам, он ограничился лаконичным: «Я — филиппинец. Разве этим не все сказано?» Однако у Мандо была и еще причина, о которой он умолчал.

В тот злополучный день, когда дон Сегундо отправился в пригород Манилы приветствовать японские войска, за рулем его автомобиля сидел Андой. Американцев к тому времени в Маниле уже не было. Неподалеку от штаба японской армии дон Сегундо велел остановить машину и послал Андоя разузнать, к кому ему следует обратиться. Сам же остался ждать в машине.

У входа в штаб стоял на посту японский солдат, Андой осторожно приблизился к нему и приветствовал его по-английски. В ответ японец с размаху ударил Андоя по уху. Потом крепко выругался и ударил еще раз. Андой весь напрягся и готов был уже воспользоваться приемами каратэ, которыми владел в совершенстве. К счастью, в этот момент появился японец в штатском. Он спросил солдата, в чем дело. Оказывается, солдат рассвирепел, потому что Андой не отдал ему честь. Кроме того, его оскорбило приветствие на английском языке.

Японец в гражданском подошел к автомобилю дона Сегундо и проводил его в штаб, Дон Сегундо вернулся минут через пятнадцать в отличном расположении духа..

По всему было видно, что замысел его удался и он нашел общий язык с японскими офицерами. Но Андою он не простил инцидента с солдатом. Его оплошность могла погубить все расчеты дона Сегундо. По дороге в город он на чем свет стоит ругал Андоя. Называл его дураком за то, что тот не поклонился японскому солдату в пояс, да так, чтобы голова коснулась колен; корил за лень — не удосужился, мол, выучить хотя бы несколько японских слов. Дон Сегундо сожалел о деньгах, потраченных на обучение юноши, которого он-де считал своим приемным сыном, и, наконец, всячески возмущался нерадивостью, унаследованной им, как он считал, от деревенских родителей.

Внутри у Андоя все кипело от обиды, но он сдержался. Помогла природная выдержка и скромность. В то время у него и в мыслях не было причинить кому-либо зло, даже в отместку за нанесенную ему обиду.

Вспомнил Андой и о том, как скверно относился дон Сегундо к его покойному отцу, — тот, как и Андой, был у него слугой и только позже стал шофером. А его бедная мать… Она обстирывала всех Монтеро до тех пор, пока болезнь не свалила ее с ног.

Оскорбление, нанесенное японским солдатом, грубая, унизительная брань хозяина — все это не только причиняло тяжелые душевные муки, но и рождало желание каким-либо способом оградить себя от подобных испытаний. Когда же он прослышал о том, что дон Сегундо Монтеро донес в японскую военную контрразведку о якобы поддерживаемых Андоем связях с партизанами, решение созрело мгновенно: надо бежать в лес!

Андою были отвратительны пресмыкательство и раболепие семьи Монтеро. При всей своей бедности и униженности положения Андой на такое не был способен. Тогда ему было еще невдомек, что Монтеро пресмыкаются перед японцами отнюдь не потому, что питают к ним любовь или хотя бы уважение. Они боялись лишиться комфорта и богатств и готовы были любой ценой сохранить свое благополучие. Ради этого они согласны были терпеть всяческие унижения. В годину суровых испытаний Монтеро и им подобные обнаружили постыдную слабость характера и с невероятной легкостью променяли достоинство человека на раболепную услужливость врагам.

В лесу для Андоя началась новая жизнь. С прошлым было покончено. Алехандро Паминтуан или Андой в прошлом, он стал теперь Мандо Плариделем. И с тех пор так и звался — Мандо.

…Первые лучи утреннего солнца, проникшие сквозь густую листву и усеявшие бликами тропинку, по которой они шли, не развеяли печальных воспоминаний Мандо.

Долгие размышления Мандо привели его к мысли о том, что если примирение с японцами — тяжелая моральная пытка для честного человека, то борьба с ними в горах, без крова и пищи, вечные лишения и смертельная усталость — не менее трудное испытание физическое. На всем протяжении уже довольно длинного пути парням без конца приходилось то карабкаться вверх по откосам, то спускаться вниз по крутым склонам, цепляясь за острые камни и колючие лианы. При малейшей оплошности они рисковали сорваться в бездонную пропасть. Они переправлялись вплавь через широченные реки, переходили вброд горные потоки. Случалось и балансировать на скользком стволе кокосовой пальмы, переброшенном через стремнину, и месить болотную грязь, поминутно рискуя увязнуть с головой, и продираться сквозь заросли когона и талахиба, острые стебли которых в кровь иссекали им руки и ноги. Много неприятностей причиняли болотные и речные пиявки. Присосавшись к телу, они целыми днями пили их кровь. И в довершение ко всему, их одежда всегда была мокрой, потому что здесь, в горах, не прекращались ливни, хотя на равнине в это время негде было укрыться от жаркого августовского солнца.