Эмэ Бээкман - Возможность выбора

Когда с приходом детей Орви покидала квартиру, она всякий раз вспоминала Офелию Розин. Конечно, Офелия Розин часто навещала Орви, когда та была маленькой. Хотя сама Орви не помнит ни одного такого случая, но разве о возможности подобных визитов не свидетельствовала старая фотография? Несомненно, ее мама, вязавшая белую шаль, выходила в таких случаях в другую комнату. Что она там переживала, знала лишь она одна. Ни к чему выставлять свои чувства напоказ всем. По всей вероятности, великодушие, присущее благородному человеку, заслоняло у нее остальные, более низменные чувства. Мать должна была хоть немного побыть наедине со своим ребенком, чтобы высказать все те нежные слова, которые не предназначались для посторонних ушей.

Как-то мать Реди, не заметив Орви, назвала сына белым олененком. Все трое от этого покраснели и опустили глаза. А ведь в семье Реди царила атмосфера исключительной откровенности.

Интересно, называла ли Офелия Розин Орви белочкой? Или она была находчивее в выражении своей нежности?

Думая об этом, Орви пыталась примириться с создавшимся положением. Пусть лучше дети приходят в квартиру Паулы, чем Маркус пойдет к Сулли.

Как Орви ни старалась воспитать в себе душевную щедрость, однако после ухода детей она с ревностью поглядывала на Маркуса. Она искала на лице мужа следы счастливой улыбки или рассеянности — не мог же Маркус мгновенно оторвать от детишек свои помыслы.

К своему большому удивлению, Орви замечала, что Маркус — ловкий притворщик. Его лицо не отражало никаких эмоций, в его взгляде невозможно было уловить ни радости, ни грусти. Всем своим видом Маркус подчеркивал: с глаз долой — из сердца вон. Орви, которая не в силах была постичь внутренний мир Маркуса, считала его лицемером и порой очень злилась. Маркус делал вид, что не понимает причины плохого настроения Орви. Таким образом, после каждого визита детей следовала сложная игра в жмурки; несмотря на то, что глаза у участников игры оставались незавязанными, они не хотели видеть истинного положения вещей.

Орви казалось, что если какое-то время дети не приходили, Маркус начинал беспокоиться. И хотя он никогда не говорил с Орви о своих детях, она не сомневалась, что муж скучает по ним. Да разве и могло быть иначе!

Ревность, возникшая у Орви к детям Маркуса и Сулли, порой приобретала весьма неприглядный характер. Орви нарочно уходила из дому, когда должны были прийти дети. Решив избегать их, она стремилась к тому, чтобы и Маркус поступал так же.

Странно, что именно эта болезненная ревность притягивала Орви к Маркусу. Орви казалось, что она бы не пережила, если б Маркус забрал свое барахло и снова перебрался к Сулли. Орви как будто и не помнила уже, как Лулль перед свадьбой уговаривала ее выходить за Маркуса, а ведь тогда все висело на волоске и Орви порой относилась к своему будущему супругу, как к первому встречному с улицы. Теперь Орви вынашивала планы, как бы покрепче привязать к себе Маркуса.

Как и любая женщина, Орви знала, что появление в семье нового человечка приковывает к себе все внимание родителей, и старшие дети, сами собой, отходят на задний план.

Орви всей душой захотела иметь ребенка.

Внезапно пробудившееся желание вытеснило все прочие мысли. Стоило ей увидеть на улице какого-нибудь младенца, и Орви, не стесняясь, подходила поближе, заглядывала в коляску, блаженно улыбалась и так расхваливала ребенка, что некоторые матери начинали смотреть на нее с испугом, как на помешанную. Орви как бы присматривалась — каким должен быть ее будущий ребенок. Как будто малыша можно было заказать: дескать, будьте любезны, к такому-то дню запеленайте мне темноволосого мальчугана, и чтобы он весил не менее четырех килограммов. С младенцем — как оно еще будет, но вот что касается типов колясок, рисунков одеялец и покроя нагрудников — тут для Орви все было ясно. Орви представляла себе, как она поет своему идеально ухоженному младенцу колыбельную; мальчуган сладко засыпает и посасывает во сне крошечный кулачок. Однажды, увидев за каким-то окном маленького бледного мальчугана, прижавшегося носом к стеклу, Орви от жалости расплакалась. Она поклялась, что для своего будущего ребенка хоть из кожи вон вылезет, но сделает все, чтобы ему было хорошо. Она умерла бы от разрыва сердца, если б увидела, что ее ребенок, бледный и несчастный, стоит у окна, прижавшись носом к стеклу.

Орви было непонятно, когда женщины на работе жаловались на боязнь забеременеть. Не в силах сдержаться, она говорила им обидные слова, хотя в общем-то ладила со своими товарками по работе. Умудренные жизненным опытом женщины усмехались и пророчили Орви, что и она заговорит по-другому, когда у нее самой будут цепляться за подол двое-трое малышей. Орви не нужно было ни двоих, ни троих, ей нужен был один-единственный — тогда Маркус сбросит с себя двуличие и будет по-настоящему счастлив.