Эмэ Бээкман - Возможность выбора

Голос Орви, когда она заговорила, звучал хрипло. Она с трудом подыскивала слова, боясь, что Маркус надменно рассмеется или прервет ее нетерпеливым жестом. Но ничего подобного не случилось. Может быть, Маркус на время отбросил свое самолюбие, эгоизм, свой повелительный тон, — трудно было допустить, чтобы он освободился от всего этого окончательно.

Может быть, Маркус просто устал после бессонной ночи и теперь не в силах спорить? Но что же тогда заставило его умолять Орви все высказать?

Орви уставилась прямо перед собой, словно произнесенные ею слова должны были в виде образа возникнуть на тусклом стекле. Уже почти полностью находясь во власти своих слов, Орви все еще не могла избавиться от страха. Где-то в затылке пульсировала безумная мысль: Маркус вертит в руках гаечный ключ, чтобы в подходящий момент ударить им жену по голове. Нет, нет, ее оптимизм восставал против этой жуткой картины, она, Орви, вовсе не такая беспомощная, как кажется. У нее хватит сил нажать на ручку дверцы и выброситься с сиденья на асфальт. Поблизости люди. В то же время Орви сознавала абсурдность своих мыслей — она прошла неплохую школу в доме у Паулы. С чего Паула взяла, что Маркус сошел с ума? Стоит человеку отклониться от своей обычной нормы поведения, как на него уже указывают пальцем. Маркус всю ночь просидел в машине, а Паула, не соизволив даже выглянуть из-за пелены своих предрассудков, самоуверенно провозгласила: так не поступают! Не она ли тысячу раз твердила: если у тебя плохое настроение, ляг и выспись — все как рукой снимет. Это верное средство, оно помогает во всех случаях жизни. Паула не допускала наличия сильных душевных потрясений. Что тебе самому не присуще или тобой позабыто, того не дано познать и другим. Тем более ее кровному сыну, которого она, как мать, должна была видеть насквозь.

Орви поразил душевный кризис, который разразился в Маркусе. Никогда раньше Маркус из-за таких вещей не проводил ночей без сна. Он бодрствовал только по каким-нибудь праздникам или когда просто случалась веселая выпивка и сам он был в приподнятом настроении. Время, отведенное для сна, он мог расходовать, только будучи в хорошем настроении, и тогда он кутил напропалую, пусть остальные хоть с ног валятся от усталости. Если ему что-то не нравилось, об уступках не могло быть и речи. Однажды — это было еще в первые годы супружества, когда они вдвоем поехали к морю, — Орви попросила мужа встать спозаранку, чтобы вместе посмотреть восход солнца. На рассвете Орви стала трясти мужа за плечо, но Маркуса с постели было не поднять. Спросонья он промычал, что когда пас в детстве коров, то вдоволь нагляделся на восходы солнца и, если Орви так этого недостает, пусть идет одна и любуется.

Орви несколько часов простояла одна на берегу, дрожа от свежего утреннего ветра. От обиды у нее перехватывало горло, и она чуть было не отправилась пешком в город. Почему она все-таки тогда не сделала этого?

Она давно уже привыкла к послушанию.

Будучи уже какое-то время замужем, Орви поняла, что она просто-напросто перешла из-под опеки Лулль под опеку Маркуса, не проявив сколько-нибудь значительного интереса к перемене в своей жизни. Иначе на нее не свалилось бы столько неожиданностей!

Незадолго до свадьбы Лулль рассказала Орви о Сулли. Вероятно, она сделала это по просьбе Маркуса. Орви устроила дома небольшую сцену, но Лулль не остановила ее и не напомнила о существовании соседей — пусть ребенок покричит, после непогоды снова проглянет солнышко. Лулль спокойно выслушала угрозы Орви и, как бы соглашаясь, кивнула, когда девушка объявила, что ни за что не наденет белого платья и не пойдет в загс.

На следующий вечер снова повторилась старая песенка. Мачехе пришлось напомнить девушке, что гостям уже разосланы приглашения. Орви лишь стонала, сжав зубы. «Подумать только, какой позор, если свадьба не состоится, — уговаривала ее Лулль. — К тому же мужчина, который женится второй раз, значительно лучше». У Лулль имелось про запас множество примеров, которые должны были убедить Орви, что вторично женящийся зрелый мужчина — просто клад.

Рассказывая свои истории, Лулль вошла в азарт. Слова ее текли безостановочно, губы пересохли. Время от времени она прихлебывала кофе. Орви видела на ободке чашки красный след от губной помады, и к ее горлу подступала тошнота. Наконец житейский опыт, позаимствованный из чужих уст, был исчерпан, и Лулль перешла к собственному. Орви выслушала, как хорошо Лулль ладит с отцом и что разница в возрасте ровным счетом ничего не значит. У Орви от обиды перехватило дыхание — как смеет Лулль сравнивать их, стариков, с ней.