Эмэ Бээкман - Возможность выбора

— Может быть, подвез по пути какую-нибудь сотрудницу, — пробормотала Сильвия деревенеющими губами.

— Ну, вот и проговорилась! Значит, он и не уезжал в командировку! Почему он мне соврал? Ночует-то он хоть дома? А раньше он финтил? Ох уж мне эти люди старого времени, теряют голову и делают вид, что так и должно быть! А обо мне он подумал?! А ты, как всегда, наводишь тень на ясный день. Почему позволяешь вытирать о себя ноги, как о половую тряпку?! Кому нужна твоя деликатность! Закати скандал и наведи в доме порядок! Не в его годы такое выкидывать!

Сильвия Курман хватала ртом воздух и уже не думала о том, что дочь может услышать это в трубке.

— Послушай, — удалось ей вклиниться в крик разъяренной Каи. — Мы еще не старички и помирать не собираемся! Отчитываться перед тобой мы не обязаны. И вообще — как ты смеешь говорить такие пошлости? У меня уши вянут! Не звони, пока не обдумаешь свои слова!

Сильвия бросила трубку на рычаг, как лунатик прошла к бару.

Она металась по комнате, растирала мерзнущие руки, а потом виски, налила и выпила рюмку коньяку, включила на полную мощность телевизор, а когда немного успокоилась, выдернула телефонный шнур из розетки и тяжело повалилась на диван. И подумала: моя семья не стоит ни гроша. Жутко, когда у разуверившихся в жизни матерей растут разуверившиеся в жизни дочери, которые начали, пусть даже неосознанно, понимать, что у них нет никаких перспектив; они хотят отомстить за свои поражения и не выбирают, на кого выплеснуть накопившуюся в душе горечь. Успокаиваются до следующего раза. Но каждый следующий раз наступает все быстрее и быстрее. Сторонние наблюдатели судят: какая циничная дочь, какая безжалостная мать.

Уж не реветь ли им ревмя, притулившись друг к другу? Одна будет оплакивать разлетевшуюся вдребезги молодую семью, другая проклинать мужа, предавшего ее после двадцатипятилетней супружеской жизни!

Телефонный звонок дочери снова выбил Сильвию из колеи. Ночь напролет тело рвала на части не испытанная никогда ранее боль, временами казалось, что диафрагму вот-вот сведет судорога и она задохнется, но стоило ей повернуться, и сердце начинало бешено колотиться, оно словно хотело разорвать грудную клетку и выскочить наружу. Уснуть Сильвия и не надеялась. Внушая себе, что должна хотя бы подремать, она старательно пересчитывала несуществующих овец, собак, кошек и свиней. Добродушная хрюкающая и мычащая скотинка проходила у нее перед глазами нескончаемой чередой — уши болтались, глаза излучали бездумное расслабляющее тепло. Стоило Сильвии очнуться, и все ее беды бурным потоком врывались в сознание. Сильвию мучила и унижала трусость Карла. Почему он не решился поговорить с ней откровенно? Почему не оставил хотя бы записки? Как жить, если тебя даже человеком не считают?

У Сильвии не было выбора, она снова и снова упорно принималась считать бессловесных тварей, часы медленно отстукивали ночь, приближая утро. Короткие сны приносили короткое отдохновение, а один из них даже подкинул ей полезную идею. Ей приснилось, что она бежит по лесу через сугробы, на ногах у нее запомнившиеся с детства валенки — их кожаная обшивка понизу казалась теперь странной и непривычной, — сама она в одной рубашке, да и та короткая.

Следующий вечер Сильвия потратила на хождение по магазинам и вернулась домой с тренировочным костюмом, кроссовками, вязаной шапочкой и варежками. Хорошо, что еще не намело сугробы, и теперь на пустынных и плохо освещенных улицах пригорода часто можно было увидеть нескладную женщину, неспортивный вид которой не очень соответствовал ее спортивной экипировке. Тесноватый тренировочный костюм плотно обтягивал полнеющее тело, бегунья же от непривычной физической нагрузки задыхалась и пыхтела. От неудач не застрахованы даже самые старательные и усердные, и однажды Сильвия на бегу поскользнулась и упала в затянутую льдом лужу, инстинктивно выброшенные вперед руки уберегли лицо от синяков и ссадин. Было не очень больно, и она подумала, что ушиблась, пожалуй, несильно, и все же не спешила подняться. Она продолжала лежать, распластавшись на льду, лед под ней потрескивал, вдалеке прогудел паровоз, впереди над деревьями выгибалось куполом зарево городских огней. На какое-то мгновение мир показался ей неизъяснимо совершенным. Может быть, сердце защемило оттого, что уже давно она не переживала ничего возвышенного и запоминающегося. Она лежала и чувствовала, как сквозь бугристый и жесткий лед в нее вливается бодрящая сила. Может быть, следует чаще прислушиваться к своим прихотливым ощущениям?