Пауль Низон - Год любви

Не возвращается он долго. Дни с гулянками Флориана и дни без них. Время от времени он где-то пропадает, иногда дни напролет.

Ах, вы живете в этом писательском доме? — спрашивают меня, — там живет еще этот… как его… учитель, который пишет книгу, да, точно, его зовут Флориан.

И вот я представляю себе, как он, подцепив где-нибудь новых знакомых, внушает им, размашисто жестикулируя, что он ужасно занят, так как пишет книгу, да-да, уже давно, но сейчас у него есть немножко свободного времени и можно позволить себе чашечку кофе или глоток вина, не правда ли… А вообще он будет рад, если они как-нибудь при случае заглянут к нему. Дом легко найти, не дом, а настоящее прибежище для писак. Надо мной живет один, так он, знаете ли, тоже пишет. Дом трудно не заметить, даже ночью, вы узнаете его по освещенным верхним окнам, горят, как огни маяка.

Встречи на лестнице случаются реже, Флориан, деликатно подчеркивая дистанцию между нами, сужает глаза за стеклами очков и, протискиваясь мимо, вымученно улыбается. А вообще он старается меня избегать.

Я ставлю в своем кабинете двойную дверь, чтобы создать пространство между собой и Флорианом, я хочу вычеркнуть его из своей жизни. Но ловлю себя на том, что думаю, сидя за своим огромным столом, спиной к окнам и уставившись взглядом в двойную дверь: вот сейчас он бродит где-то и рассказывает о том, что пишет книгу, врун несчастный, а сам при этом ни секунды не может оставаться наедине с собой. Слабак, думаю я, ветреник, все время гоняется за людьми, чтобы они составили ему компанию, эксплуататор, кровопийца, вампир, обжора, пожиратель пищи, чавкающий тунеядец, мерзавец, козел вонючий, пройдоха, бормочу я. Он свободен, свободен во всем, у него навалом свободного времени, и как он его использует? Тут мне приходит в голову, что он в начале нашего знакомства всегда ходил с моей книгой под мышкой, так мне рассказывали, он читал из нее большие куски, декламировал, словно мы вместе написали ее, на своем немецком с ладинским акцентом. И я представляю себе, как он продает меня, да-да, словно мы с ним одна команда, я пишу, сочиняю, а он… читает вслух написанное; как будто я его батрак; и впрямь, думаю я, он почувствовал себя свободным, когда я тут появился, теперь он по-настоящему свободен, я его алиби, пишущая машинка стучит день и ночь, наша пишущая машинка, а он в это время декламирует и срывает аплодисменты, обделывает делишки, создает настроение. Игривое зубоскальство, думаю, неизменная веселость. Выпьешь чашечку кофе, хочешь, приготовлю чего-нибудь? Не угодно ли глоток вина? Он использует целые армии людей, чтобы, держась в стороне, остаться на плаву, ему приходится открывать все новые и новые районы, люди быстро раскусывают его, и он ищет им замену. Я слышал, как кто-то однажды сказал ему: не болтай чепухи.

Я склоняюсь над машинкой, злюсь и ругаюсь. Разве это жизнь? Вот напишу еще эту книгу, и хватит… Совсем другим представлял я себе писателя, думаю я, не таким, как я сам, быстренько выгулять собаку, стоять на углу, косясь по сторонам, тянуть за поводок, ты все, наконец, обнюхал, пес проклятый? Мать Флориана: высокая, тощая, строгая на вид, раз в пару недель он ходит ее проведать. Кажется, я уже говорил, что у Флориана необыкновенно большие руки, очень большие и теплые руки, которые удивленно замечаешь только тогда, когда он их протягивает, когда он режет хлеб, нарезает сыр или наливает вино, тогда озадаченно думаешь, до чего у него большие руки, неприлично большие и, очевидно, очень сильные, во всяком случае, слишком большие для того, чтобы нарезать хлеб или сыр, смотришь и представляешь, как они уже не с караваем обращаются, а с хрупким телом молодой девушки. Руки поражают еще и потому, что не соответствуют таким маленьким глазам. Иногда в его взгляде мелькает какое-то знание, нечто такое, что способно привести в смущение. Он вообще выглядит несколько странно, фигура у него крупная, представительная, он полноват, но его полнота не бросается в глаза, голова сравнительно маленькая, волосы черные, с пробором. На носу очки. За стеклами очков — маленькие глазки, они всегда настороже и еще больше сужаются, если к нему обращаются с вопросом — я или кто-нибудь другой. У него вид сбежавшего из монастыря монаха или просто сбежавшего откуда-то человека. В его походке есть что-то мальчишеское, что-то от полного, крепенького паренька, и я бы не удивился, запрыгай он вдруг на одной ноге, как сбежавший с уроков школьник. В нем чувствуется какая-то доверчивость, ожидание радушного приема. Встречаясь со знакомым, он приветствует его с чрезмерной любезностью. Подходит ближе, всеми своими жестами выражая радость, но в то же время в его поведении чувствуется настороженность, готовность отступить, как у человека, который слишком часто сталкивался с неудачами. Однажды он задушит кого-нибудь своими огромными ручищами, его болтовня — только плата за сближение, однажды ему это надоест.