Пауль Низон - Год любви

Проблема моего соседа заключалась в том, что он просто не мог освободить стол для работы, ему надо было отделить существенное от несущественного и навести строгий порядок, но эта задача казалась ему безнадежной, была задачей для Геркулеса, а не для Флориана, поэтому он, — понятное дело, откладывал ее на потом, нет, стало быть, ничего удивительного в том, что, едва придя с работы и разгрузившись, он искал спасения в бегстве, шел на улицу, в кафе, или приглашал к себе гостей. Флориан был гостеприимным хозяином, у него всегда имелось в запасе несколько бутылок вина, да и водка водилась, к тому же он любил стряпать, фирменным блюдом Флориана был шницель с рисом, его можно было быстро и в любое время приготовить, и чем больше выпивалось вина, тем сильнее сотрясали ветхий от старости дом звуки дневных и ночных попоек Флориана, и я, сидя за гладильным столом в своей студии наверху, как бы участвовал в них.

Дом состоял главным образом из мрачной лестничной клетки, которая проглатывала пришельца словно коровье чрево. Когда он начинал подниматься по скрипучим, потрескивающим ступенькам, впечатление, что находишься в каких-то внутренностях, усиливалось, пахло разного рода выделениями, ароматами кухни и жилых помещений, тоской и потом. Взбираясь вверх по лестнице, я мог не только обонять своих сожителей, но и непосредственно представлять их себе в их телесности, дряхлости, с их хорошими и дурными привычками. Там не было квартирных дверей, там были только двери, ведущие в комнаты, и все выходили на лестничную клетку. У Флориана кухонная дверь всегда была распахнута, из нее несло потом и вонью.

Едва я въехал, как он представился моим соседом снизу и пригласил меня на чашку кофе. Я увидел столы, прогнувшиеся под весом громоздившихся на них книг и бумаг, ощутил царившую в комнате мрачную атмосферу. Кофе мы пили, наспех освободив краешек большого стола, я удивленно осматривался, не особенно вслушиваясь в то, что говорил Флориан, а говорил он что-то, как всегда, о литературе или культуре.

Начиная со следующего дня он как бы случайно ловил меня на лестнице и приглашал на чашку кофе, глоток вина или на обед, пока я не начал отказываться, ссылаясь на занятость, я и в самом деле должен был работать и выходил из дому, только чтобы выгулять собаку и сделать необходимые покупки.

Наши встречи вскоре вылились в позиционную войну. Сначала Флориан часто заходил ко мне как бы между прочим и спрашивал, не нужно ли мне чего-нибудь.

Я сейчас ухожу, говорит он, хочешь, заодно куплю что-нибудь и для тебя? А то могу быстренько сварганить кофе? Только быстренько, у меня и без того много дел.

Нет, не надо, я сейчас занят, говорю я, в другой раз. Большое спасибо.

Не за что, говорит Флориан, я тоже ужасно занят. Должен писать. Надо только выскочить ненадолго, кое-что купить. Я слышу, как он недолго возится в своей комнате, потом слышу его шаги, он легко сбегает вниз, что-то напевая вполголоса. Слышу, как захлопывается тяжелая входная дверь, слышу его удаляющиеся шаги. Чуть позже он возвращается с целой компанией, лестничная клетка содрогается от топота, я слышу смех, громкий голос Флориана, женский хохот, звон стаканов, время от времени Флориан, торопливо обслуживая гостей, бегает из комнаты на кухню и обратно, оттуда поднимается чад, густые клубы сигаретного дыма. Ночные гулянки и пирушки продолжаются до утра, днем он ведет себя пристойнее, иногда за закрытыми дверями; любовное свидание? Время от времени Флориан приводит к себе удивительно красивую молодую женщину. Первое время он поднимался ко мне, чтобы пригласить к своим гостям, «пропустить с нами рюмочку». Я решительно отказывался.

Пошел к черту, Флориан, грубо отвечал я, сколько раз тебе говорить, что у меня нет времени, я не хочу привыкать к безделью. Оставь меня в покое.

Когда мы после этого встречаемся на лестнице, Флориан демонстрирует новую манеру поведения. Становится резок.

Надо работать, говорит он, не тратя лишних слов, надо писать.

Это не так уж и легко, если иметь в виду твои заваленные бумагами столы и условия, в которых ты живешь. Хотел бы я знать, где ты собираешься писать? — к сожалению, не удерживаюсь я от вопроса.

О, это очень просто. Надо только навести порядок. Давно пора.

Следующая встреча на лестнице. Он на ходу бормочет:

Тороплюсь, пора заняться, уборкой.

Я не отвечаю. Но наверху, за своим столом, я теперь напряженно прислушиваюсь, не возвращается ли Флориан. Он торопливо поднимается, перепрыгивая через две ступеньки, закрывает за собой дверь на замок. Я прислушиваюсь. Шарканье, тишина. Я будто вижу его, вижу, как он, в пальто, с книгами или школьными тетрадками под мышкой, стоит в своей заваленной всяким хламом комнате и зорко оглядывает маленькими глазками эти усеянные крошками, залитые вином, засыпанные сигаретным пеплом, пахнущие сыром и прочими остатками пищи отложения, эти свидетельства многолетней неряшливости, вижу, как он впадает в панику. Надо освободить место для работы. Но с чего начать? И откуда взять силы и выдержки, воли, дисциплинированности, мужества, просто задора? Я знаю, нет, чувствую: в этот момент он замечает, что я его подслушиваю, подслушиваю сквозь все стены, вижу его, слежу за ним. Один подслушивает другого, мертвая тишина. Потом открывается дверь, он спускается по лестнице, нерешительно, заставляет себя идти размеренным шагом, только не бежать, говорит он себе, потом начинает насвистывать, насвистывает что-то напоминающее скорее шипение, цедит сквозь зубы, делает вид, что идет прогуляться.