Пауль Низон - Год любви

По-прежнему утро, до полудня далеко. Небось не встали еще, внушал он себе. И чтобы отсрочить свидание, решил немного пройтись по городу. Вообще-то он здесь не впервые, бывал раз-другой. Но неподолгу и до сих пор никогда не гулял по городским улицам и площадям в одиночку. Вдоль вокзала тянулась торговая улица с высокими домами, которые все без исключения были облицованы угрюмым красноватым камнем и по фасаду украшены скромными завитушками. Симпатичные дома, легко представить себе, как в их высоких комнатах принципалы с толстыми сигарами в зубах отдавали распоряжения конторщицам или диктовали пишбарышням пространные письма. Эти дома были совершенно под стать впечатлению, какое создавали у Штольца картузы немецких начальников станций, — они рождали образ упорядоченного старомодного мира под защитой кайзера. Но помимо таких кварталов здесь же, рядом, стояли универсальные магазины и конторские здания более, поздней постройки, вероятно послевоенные, прямо-таки изрешеченные маленькими четырехугольными окнами в грубых рамах, и весь этот счетный оконный узор на фасадах тяжеловесных кубов дышал нелепостью, более того — идиотизмом, бездуховностью и бесчувственностью.

Город привел Штольца в замешательство. Он был средней величины, с населением, вряд ли превышающим 50 000 человек, — иными словами, никак не крупный, но и не заштатный. И все же чем-то он смахивал и на заспанную дыру, и на безымянный мегаполис. Путаный какой-то город, сумбурный. Маленькие, разноцветные, барачного вида павильоны, где помещались и бары, и магазинчики, отзывались для Штольца чем-то американским, во всяком случае, чем-то сиротливым, безродным. И под стать этому транзитное движение, в основном грузовое, как ему показалось, на редкость оживленное и не очень-то подходящее для этого города. На одной из огромных автофур он прочел девиз: «Далеко — хорошо — быстро». Шел и, сам не зная почему, бормотал про себя эти три слова. От них веяло простодушной надежностью, притом без мишурного блеска иностранных слов. «Далеко — хорошо — быстро». И вообще, он примечал названия, непривычные, звучавшие для него не менее странно, чем девиз на грузовике. Например, такие слова, как «закусочная», или «кофейня-мороженое», или «гастрономический магазин», вызывали у него впечатление, что кто-то, наморщив лоб, старательно изобретал по-настоящему добротные немецкие слова, стремясь ясным и понятным образом отразить сущность неких сложных явлений. Но во всех них чувствовались вымученность, педантизм, даже некая воинственная нарочитость и вместе с тем беспомощность.

Да, все в этом городе было путаным и сумбурным, в том числе и масштабы построек. Изысканные пропорции конторских зданий кайзеровской эпохи совершенно не гармонировали с нескладными колодами универсальных магазинов и проч., которые порой торчали прямо посреди хаоса пустырей, казалось оставшихся после бомбежек, думал Штольц. На этих пустырях стояли необитаемые остовы домов, никто их не отстраивал, не реставрировал, но и не сносил — они были попросту брошены. Потом ты мог ненароком очутиться в красивом парке, где природа и архитектура соединялись в живописной гармонии, а эти царственные кущи внезапно упирались в путепровод, голый, как общественная уборная.

Штольц не слишком углублялся в такие размышления, но мимоходом фиксировал увиденное. Неожиданно впереди обозначился силуэт внушительного замка. Четыре мощные приземистые башни по углам, а между ними — длинные жилые корпуса, образующие квадратный внутренний двор. Штольц обратил внимание, что от роскошного, даже великолепного красного замка уцелел один только фасад, внутри же почти все выгорело. Перед замком раскинулся запущенный пустырь, служивший сейчас автостоянкой. У замка Штольц свернул в узенькие переулки, застроенные фахверковыми домами, низенькими, узкогрудыми, с крутыми двускатными крышами, под ногами была теперь неровная брусчатка, и вдруг перед ним распахнулся широкий вид на реку.

Никогда прежде он не видел такой бесприютно-одинокой реки. В его родных краях реки органично вписывались в города и обжитую сельскую местность, были тесно связаны с ледниками и озерами, а не то стремили свои воды под защитой холмов и буйной растительности. Эта же река вправду казалась одинокой на своем пути к морю. Берега плоские, равнинные, сейчас укрытые белым покровом. Город спускался к реке отлогими террасами, а по этим террасам змеились пешеходные дорожки, где сейчас прогуливались люди, некоторые с собаками на поводке. Унылые просторы окружали эту реку, посредине которой тихо плыли вдаль плоскодонные баржи.