Пауль Низон - Год любви

Я нашел, что он поразительно хорошо меня знает, по крайней мере в том, что касается главного, и почувствовал себя еще счастливее, такие прекрасные сверх всякой меры вечера бывают только во сне, они словно созданы для того, чтобы тебя увлекал за собой поток мыслей, сказал я себе и заказал еще одну порцию виски

а сейчас я думаю о своей маме, о том, как славно было бы посидеть здесь вместе с ней, ты моя единственная радость, говорит она каждый раз, когда я приезжаю проведать ее, когда-нибудь я нагряну к тебе в Париж, вот увидишь, Париж — город моей мечты, всегда был им, и она рассказывает о поездках в Париж к своей тете, это было в начале тридцатых годов или еще раньше, когда она, модно одетая молодая дама в элегантнейших для той поры туфлях часто ездила в Париж, у той тети тоже была собачка, ее звали Флоретта, она была толстенькая и страдала одышкой, я знавал и собачку, и мамину тетю, свою бабушку, ей исполнилось уже почти восемьдесят, когда она переехала в Берн после смерти своего мужа, с которым прожила в Париже долгую жизнь, он был аптекарем и офицером Почетного легиона; но маму мне здесь не увидеть никогда, думаю я, да и как она приедет сюда, с ее-то ногами, когда я звоню у ее двери, она с трудом подходит на негнущихся ногах, чтобы открыть мне, здесь ей ни в метро спуститься, ни в автобус подняться, не говоря уже о продолжительной поездке на поезде или в автобусе, хотя она, вероятно, все воспринимает по-другому; хорошо бы, думаю я, иметь здесь и свою собаку, но я не решился взять ее с собой, ей здесь негде гулять, здесь я не мог бы ежевечерне выгуливать ее, как она привыкла дома, квартирка тут маленькая и обычаи другие, я побоялся взять ее и оставил у друзей в Швейцарии, ей было хорошо у них, там был сад, хозяин-пенсионер баловал ее, но собака прожила недолго и вскоре умерла; Флориан тоже умел обходиться с моей собакой, не говоря уже о Кареле; но Беат ее недолюбливал, он не любит собак и считает тех, кто их держит, людьми чрезмерно властными, меня он не раз упрекал в этом; я больше не стану заводить собаку, я сам себе собака, но аргументы Беата кажутся мне поверхностными и холодными, я помню свою первую собаку, которую перед самыми выпускными экзаменами я попросил умертвить, ей было четырнадцать лет, она страдала водянкой и с трудом держалась на ногах, однажды я отвел ее в ветлечебницу, охранник стал зазывать ее в специальную камеру, она упиралась, иди сюда, сказал я, к ноге, доверчивая собака преодолела страх, вошла следом за мной в камеру и легла, прижавшись старой головой к моему колену, охранник выстрелил в нее, собака, умирая, еще повиляла хвостом, мне вручили ошейник и поводок, и я поплелся домой.

Не знаю, почему я пишу все это, с тех пор прошло так много времени, целая жизнь, но ничто не становится прошлым, иногда я вижу свою первую собаку во сне, как и вторую, по кличке ФЛЕН, ее очень ценил Карел, Флен лорд среди собак, говаривал он, мне не обязательно видеть Флена во сне, я узнаю его во всех собаках, обхождение с ними для меня не проблема, мне кажется, я понимаю их язык, так как сам держал собак, я знаю, что значит, когда собака зевает или почесывается, понимаю ее; ничто не проходит бесследно, в том числе и боль, даже если причина ее с течением времени кажется ничтожной, я так ясно вижу гримасы боли, будто их выставили передо мной в витрине, все оживает во мне, я словно только что увидел все это во сне;

входит Беат, ну, говорит он, наконец-то ты закончил свой обряд и настроился на работу, mon ecrivain, мой писатель?

Беат, говорю я, я устал. А сам думаю: «НУ ПОЧЕМУ ВЫ ШУМИТЕ, РАЗВЕ НЕ ВИДИТЕ, ЧТО Я СПЛЮ».

Париж, 1977–1981

На днях я снова увидел тех парней, что чистят канализацию, ассенизаторов. Они брели, точно пьяные, шаркая резиновыми сапогами с опущенными почти до самой земли голенищами. Им приходится шлепать по скользкой жиже, кишащей крысами, по ковру из крыс, погружаться по пояс в клокочущие нечистоты, блуждать в мерцающем свете шахтерской лампочки; пять часов длится смена.

Странное волнение охватывает меня, когда я вижу их, этих неприкасаемых. Или лучше сказать — солдат невидимого фронта. Это их основная работа, они этим живут.

Откуда это волнение? И почему на днях — или это было уже давно? — во мне родилось это сравнение с солдатами, я ведь равнодушен к армии, ко всем, кто носит форму, это не для меня, откуда взялось это сравнение? Я люблю тех, кто бодрствует, люблю ночных сторожей. В молодости я в своей мансарде целые ночи проводил без сна, лежал с открытыми глазами или сидел, прислушиваясь к тишине, к страху в себе, борясь с дремотой. Я словно очищался изнутри, становился насквозь проницаемым, просветленным, я словно горел в каком-то огне.