Пауль Низон - Год любви

Должно быть, я надеялся на что-то, предпринимая вылазку в свое парижское прошлое; во всяком случае, купив кофе, я прямиком, точно дело это уже давно решенное, направился в столовку, убогое заведение, куда я, оказавшись в Париже, при случае заглядывал первое время.

И в самом деле: более чем неприглядная, неопрятная и унылая забегаловка. Грубая бежевая штукатурка напоминала высохшую кожу, кажется, раньше стены были покрыты соломенными циновками, точно не помню, но хозяина за скудно оборудованной стойкой я узнал сразу, стройный парень неопределенного возраста все в том же костюме в узкую полоску, рябое от оспы лицо, блуждающий взгляд. Я сделал заказ и принялся есть; глядя на хозяина и пошлую обстановку, я снова ощутил тогдашнее чувство потерянности, которое заставляло меня искать прибежище в таких вот местах и за такими столами, но оно же, особенно после нескольких рюмок вина, одурманивало меня, пропитывая наркотиком чужбины и переполняя мужеством отчаяния. Помнится, именно в этом заведении играл когда-то аккордеонист, потом к нему присоединилась певица — не знаю, пришла ли она с ним или была одной из посетительниц, да это и не важно, — нахальная такая особа в облегающем платье из красной, чертовски красной материи с большим разрезом на боку. Косые лучи предвечернего солнца ощупью пробрались в заведение и внезапно, точно прожектором, осветили обоих; звуки аккордеона и полный страсти голос женщины, хрипловатый, заводной, будораживший душу, застывшая в чувственном экстазе маска лица — и все это в обычно полупустой забегаловке. Неужто я зашел сюда, чтобы если не взбодрить себя, то хотя бы утешиться, вспомнить о тогдашней своей потерянности, в которой сегодня мне видится нечто героическое? Я ведь давно уже онемел, точно наткнулся на какое-то препятствие. И умолк. Вот бы опять обрести свой прежний голос, обличительный, трубный, сметающий все на своем пути голос, чтобы он вырвал меня из спячки!

Я завязал разговор с соседом по столу, ничем не примечательным папашей, которому не подошел бы даже титул President des maris fideles [18] Председатель Союза верных мужей (франц.). (как в шутку называл себя хозяин другого такого же заведения, толстяк по прозвищу Чугунок). Мы говорили о курении и о попытках избавиться от этой вредной привычки. А началось все с того, что каждый из нас попеременно предлагал другому прикурить. При этом мой собеседник высказывался о касавшемся нас обоих предмете не просто умно, а со знанием дела и так толково, что я был посрамлен и сразу почувствовал к нему искреннюю симпатию.

Настроение мое поднялось, и я окинул взглядом заведение. Звучала монотонная музыка, нечто восточное, под такую музыку заклинают змей, за стойкой бара сидела пожилая блондинка и время от времени с отсутствующим видом сбрасывала на пол маленького пуделька, который упорно пытался забраться к ней на колени! Официант обслуживал двух рабочих, единственных, кроме меня и моего соседа, посетителей; по-моему, это были водители грузовиков. Они заказали себе кускус и жевали, широко разевая рты, точно собирались зевнуть; ножи они держали в кулаке лезвием вверх. Уж эти-то ребята литровую бутыль вина опустошат в один миг. Я прямо-таки физически ощущал, как работают их челюсти, пережевывая и заглатывая пищу, и втайне завидовал их раскованным манерам, их бесцеремонности. За едой они обстоятельно, с очень серьезным видом рассуждали о квартирной плате, о прожиточном минимуме и о том, что плату за такие вот обеды в забегаловках можно было бы, если не выбрасывать счета, вычитать из налогообложения; один из них крайне заинтересовался этой возможностью. Несоответствие между физической силой, несокрушимой уверенностью в себе и мелочами домашнего хозяйства, вокруг которых вращались их мысли, было таким разительным, что вызывало смех. В каждом из этих великанов таился скупердяй-бухгалтеришка в пиджачке с нарукавниками или налоговый консультант, эдакий укротитель цифири в обличье покорителя природы. Тем временем я достиг того приятного состояния, когда, образы хватают тебя за руку и зовут прогуляться, когда ты, как маленький ребенок, забываешь обо всем на свете; такое состояние у меня может длиться бесконечно. Нет, только не это. Только не вскакивать на ходу в этот поезд, не то поглотит тебя тьма кромешная, и ты затеешь возню со словами, пытаясь выбить искру из камня.

Ловишь слова, чтобы выразить впечатления, смутные ощущения, выплески чувства, мысли. Слова в свою очередь склевывают подробности, рассыпанные в мешанине чужой жизни, и наспех лепят из них себе пристанище. И в этом кое-как сложенном из слов жилище поселяюсь я. Ненадолго. Ощупываю, удивляюсь, даю названия, пытаюсь по слогам разобрать запечатленную в них реальность, в конечном счете это обреченная на неудачу, безнадежная попытка что-то выяснить, высветить, как если бы ты в огромном, как вселенная, подвале зажег огарок свечи; и тогда в освещенном этим огарком пространстве возникает «мир». Такое «чтение по слогам» и привязанность к предмету своих мыслей есть хотя и, в общем, элементарная, но все же нужная, первопроходческая работа. Что угодно, только бы не мчаться в пломбированном вагоне сквозь непроницаемый мрак навстречу смерти… Эту мысль я занес недавно в свою записную книжку.