Пауль Низон - Год любви

Я, таким образом, творил во сне чудеса, обладал чудесными способностями, и когда я пытался понять смысл этих снов, то сразу думал о писательстве. Все эти фокусы с листом бумаги и шнурками могут означать только писательскую работу, думал я. Но почему я мог именно через свои шнурки слышать то, что говорилось не только в пространственном, но и временном отдалении, в прошлом? Что ж, сказал я себе, ты немало постранствовал по свету в своих ботинках, протопал по жизни, уже изрядный отрезок, вероятно, они накапливали в себе эти голоса, ничего не забывая, и напоминают тебе о них; когда ты оказываешься в униженном положении, они доносят их до тебя. Стоит тебе нагнуться, наклониться к самому себе, и ты их слышишь.

А что до полетов, то их, вероятно, можно объяснить тем, что благодаря листу бумаги и манипуляциям с ним ты добиваешься не только понимания вещей, но и обзора, и перспективы на будущее, которых по-другому тебе не получить, вцепившись в лист бумаги, ты окидываешь взглядом широкие просторы, ты, как ястреб, паришь над серым ландшафтом, и если внизу что-то шевельнется, стремглав бросаешься вниз и впиваешься когтями в то, что шевельнулось, благодаря этому парению и кружению ты, если захочешь, можешь прикоснуться к живой жизни, так, по крайней мере, можно истолковать сон, говорю я себе.

Я не был любителем толковать сны, — во всяком случае, до сих пор всерьез этим не занимался, но в последнее время, когда сидел в одиночестве в своей парижской комнате-пенале и ждал, появится ли желание работать над книгой, объявится ли возлюбленная, мои сны стали насыщенными и волнующими, казалось, они напрямую обращаются ко мне, хотят мне помочь, я много спал тогда и часто видел сны, должно быть, по этой причине я любил прилечь днем или после обеда

и тут мне припомнился еще один сон: будто я стою на высоком и очень шатком помосте, помост состоит из кое-как поставленных друг на друга стеллажей, к тому же он был на роликах, высокий шаткий помост и я на самом верху, я не знал, каким образом мне удалось взобраться на него, но понимал, что никогда не смогу спуститься вниз, разве что каким-нибудь безрассудно смелым образом, рискуя жизнью; мне было страшно, я упаду с этой шаткой башни и разобьюсь насмерть, думал я, осторожно поглядывая через край вниз; живым мне ни за что не спуститься отсюда, в панике подумал я, и в этот самый момент заметил, что нахожусь совсем недалеко, на расстоянии вытянутой руки от карниза, я протянул руку и сумел подтянуть всю шаткую конструкцию вместе с собой на самом верху к белому карнизу; я буду держаться за него, подумал я, но тут вдруг распахнулось большое окно, и в окне стоял один из моих самых старых друзей: вот так-то лучше, сказал он, входили, я вошел в ДОМ.

Каким образом я очутился на этом шатком помосте, должно быть, я заблудился и к тому же был настолько слеп, что не увидел, что рядом стоял дом, а в нем друг, готовый прийти на помощь. Все могло кончиться очень даже печально, подумал я, но к счастью, я вошел, вот только куда? в дом; или всего лишь поднялся на этаж, где жил мой друг, во всяком случае, я больше не был один.

Какое отношение этот сон может иметь к моей книге? — думал я. Быть может, он связан с тем, что я все ждал и ждал, когда придет желание писать книгу, ждал «внутреннего приказа» и не замечал, что своими ежедневными упражнениями, разминкой пальцев я давно уже вошел в работу, вошел в жизнь и в мир, по большей части в мир воспоминаний, в места моих странствий, и мои ноги, мои вольные ноги, прошедшие этими маршрутами, ничего не забыли. Стоит мне только наклониться пониже или оттолкнуться с листом бумаги в руках от места, которое зовется моей комнатой, стоит мне только пуститься в путь, в полет, уйти в сон или мечты, как я вспоминаю обо всем, что было.

Исходя из такой точки зрения можно было предположить, что я вовсе не был одинок, по крайней мере в своих мыслях, тех, что приходили во время творческого акта и сгорали в его огне

а что касается книги, то разве мне не снилась много раз готовая книга, о существовании и возникновении которой я не имел ни малейшего представления? Однажды мне приснилось, что на одном из писательских выступлений среди разложенных на выставочном стенде книг я увидел и свою, совершенно новую книгу, на фоне других она выделялась тем, что по большей части была сброшюрована из рукописей, но имела обложку, это был сборник из машинописных, печатных и рукописных листов, в нем было ровно 146 страниц, он был издан без моего ведома и лежал на выставочном стенде; я со смущением и в то же время с радостью принял это к сведению, во сне.