Рене-Виктор Пий - Обличитель

Так говорил Анри Сен-Раме, генеральный директор фирмы «Россериз и Митчелл-Франс».

Вызвали ли его слова оживленное обсуждение, когда люди расходились с кладбища? Отнюдь. Подавляющее большинство находилось слишком далеко от могилы и ничего не слышало. Что же касается тех, кто внимательно следил за каждым словом, то они расходились молча, низко опустив голову и заложив руки за спину. И только американцы, неспособные понять больше десяти-пятнадцати слов по-французски, казалось, вздохнули с облегчением, убедившись, что Арангрюд покоится под могильной плитой, надежно упрятанный в крепко заколоченном гробу. Однако и им было невесело — людям дальновидным нетрудно было догадаться, что отныне начнутся серьезные дела. В Де-Мойне, без всякого сомнения, все уже были подробно информированы о волнении, охватившем французский филиал, и если Сен-Раме не удастся быстро восстановить спокойствие, ему придется защищать уже себя самого. Моя уверенность, что чья-то злая воля, а вовсе не случайное стечение обстоятельств, вот уже три дня будоражит предприятие, возрастала, но вместе с тем мысли мои все больше путались. Один вопрос не давал мне покоя: неужели Арангрюд действительно был таким, каким его описал в своей выспренней речи Сен-Раме? Вдова ничего мне не говорила о Толстом. Возможно, сотрудники, молча покинувшие кладбище, тоже задавали себе этот вопрос. В зависимости от того, был ли ответ положительным или отрицательным, возникало две гипотезы, и обе порождали серьезные проблемы. Если ответ на мой вопрос был положительным и Сен-Раме действительно узнал от мадам Арангрюд подробности личной жизни ее мужа, то уж совсем не в духе генерального директора было становиться на ходули и создавать романтическую картину. Странно, что Сен-Раме вдруг проявил такое пристрастие к культуре, к размышлениям и любви. Если же ответ отрицательный, то зачем же ему понадобилось рисовать ложный портрет усопшего? Такие сотрудники, как Бриньон, Ле Рантек или я, знавшие внутреннюю политику нашей фирмы, просто растерялись. Очевидно, молчание сотрудников объяснялось тем, что они не могли решить, следует ли выражать восторг по поводу этой речи или нет. Никто не хотел рисковать и высказывать свое мнение. Случай был из редчайших. Президент или генеральный директор того времени мог, по примеру Нерона или Дракулы, позволить себе любую вольность перед своими, даже самыми умными, сотрудниками и не вызывать при этом с их стороны никакого отпора, ибо для каждого, работавшего в нашей фирме, было жизненно важно сохранить свой высокий оклад. Западные демократии имели, стало быть, своих деспотов, только вместо королевских дворцов они восседали в огромных роскошных кабинетах в зданиях из стекла и стали. Болезнь распространялась и на нижестоящих чиновников, ибо каждый считал себя королем над кем-то другим. Эта удручающая психология власти усиливала процесс деградации, разъедавшей изнутри свободное общество. Все говорило о том, что сдержанность, с которой сотрудники администрации отнеслись к выступлению Сен-Раме, объяснялась их растерянностью. Мы с Бриньоном уселись в автомобиль Ле Рантека, и тут я получил возможность лишний раз убедиться, какое замешательство вызвала речь Сен-Раме. Наши мысли были заняты его выступлением, но мы не обмолвились по этому поводу ни словом.

Когда мы прибыли на улицу Оберкампф, я увидел, как подъехал лимузин американцев. (Ему тоже не удалось избежать уличных заторов.) Не желая сталкиваться с начальством, я поспешил скрыться в здании фирмы. Через четверть часа Адамс Мастерфайс вызвал меня в маленькую приемную. «Ну, начинаются неприятности», — сказал я себе, направляясь на эту встречу.

Американец был не один. Какой-то невероятно широкоплечий детина развалился на диванчике. Он панибратски махнул мне рукой, словно мы служили с ним в одном полку, и бросил: «Хэлло». Я в свою очередь кивнул. Мастерфайс предложил мне сесть и заявил следующее:

— Я хочу представить вам Гарольда Кинга Востербилла, которого мы зовем Кинг Востер, — он наш постоянный частный детектив и вот уже более десяти лет успешно практикует у нас в Айове. Мы попросили его присоединиться к нам. Наш дорогой Анри, со своей стороны, обеспечит участие французского детектива, именно ему официально будет поручено расследование. Мы, американцы, питаем большое доверие к французскому частному сыску. Присутствие Кинга вовсе не следует понимать как отказ от этого доверия, но ситуация показалась нам такой запутанной, что будет совсем не лишним соединить наши силы и наши знания. И потом, надо же Кингу как-то оправдывать свое жалованье! — Грубоватая шутка вызвала у них шумный взрыв веселья. — В этом деле, — продолжал Мастерфайс, — я назначил вас главным действующим лицом по трем причинам: прежде всего, потому, что вы заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений, и вас в первую очередь касается эта провокация, которая могла возникнуть только в расстроенном мозгу; затем, вы превосходно знаете наш язык, а это необходимое условие, так как мы, американцы, прошлой ночью в Де-Мойне решили взять на себя надзор за расследованием, чтобы облегчить работу нашим французским друзьям Рустэву и Сен-Раме; и наконец, я имел возможность оценить вас во время наших непосредственных контактов — вы производите впечатление человека сдержанного, скромного, но в то же время мужественного и волевого. Надо ли добавлять, что я уверен в вашей невиновности, возможно даже, в конце концов, вы окажетесь здесь единственным, кто стоит вне всяких подозрений. В самом деле, мы с вами провели вместе ту решающую ночь сначала в отеле, потом на кладбище и, наконец, на ночном бдении у гроба. Мы с вами не расставались с половины девятого вечера, то есть со времени нашей встречи на обеде у Сен-Раме. Так вот, совершенно очевидно, этой ночью какой-то человек зло посмеялся над нами: подражая голосу нашего дорогого Анри, он говорил с мадам Арангрюд и отправил тело ее покойного мужа, а также представителей похоронного бюро, ваших коллег и профсоюзных активистов в большой мраморный зал, а двумя днями раньше распространил эти дьявольские свитки. Итак, только вы, Сен-Раме и Рустэв — а я со своей стороны, вопреки мнению Ронсона, добавил бы сюда и Рюмена — находитесь вне подозрений. Видите ли, Рюмен — член коммунистической партии, а распространение таких дурацких текстов не похоже на их методы. Всех же остальных мы должны взять под подозрение. К тому же Сен-Раме полностью согласен с нами. Наши мнения расходятся только по вопросам тактики. У нас в Соединенных Штатах мы привыкли шагать прямо к цели, не придавая значения тому, «что скажут об этом другие». Возникла проблема, она существует, ее надо решить и только это имеет значение. Здесь же, во Франции, вы более осторожны и стараетесь как-то приглушить и замять инцидент. Если бы это зависело только от нас, мы просто-напросто предупредили бы персонал, что проведем расследование с целью разоблачить того, кто мешает нам работать, производить, продавать, получать прибыли, а следовательно, выплачивать жалованье нашим сотрудникам и выдавать им солидные премии летом и в конце года. Анри предпочитает не оглашать инцидента и действовать более скрытно. Французский детектив будет выступать как представитель одной бельгийской фирмы, желающей слиться с нашей, что обеспечит ему полную возможность находиться в нашем здании, расхаживать где ему вздумается, заходить во все служебные помещения. Кинга мы выдадим за одного из моих помощников из Де-Мойна. Мы с Анри договорились, что максимальный срок расследования — неделя. Если к концу этого срока мы не разоблачим самозванца, то воспользуемся моим методом. Я пригласил вас сюда, чтобы представить вам Кинга Востера и посвятить вас в нашу тайну. Кроме Ронсона, Сен-Раме, Рустэва, Кинга Востера, французского детектива и меня самого, вы единственный ответственный сотрудник нашей фирмы, посвященный в тайну. Что вы об этом думаете?