Рене-Виктор Пий - Обличитель

Тот, кто посмел бы вскочить на крышу катафалка и, поднеся ко рту рупор, обратился бы с такими словами к служащим предприятия, столпившимся у входа в церковь Сен-Клу, был бы немедленно изгнан из общества, брошен в тюрьму и усмирен. Его голос был бы тотчас же заглушен тысячью других голосов, поющих воинственную песнь, которая в те времена волновала душу и наполняла ликованием сердца: «Производим, упаковываем, продаем, и да будет так!» Они сделали выбор. Они утратили воображение. Они видели мир лишь в зеркале заднего обзора своих автомобилей!

На кладбище Анри Сен-Раме произнес поразительную речь, которой я в ту пору не придал должного значения. Сегодня я горько сожалею об этом, но в тот день меня приводили в бешенство высокомерие и алчность экономических и финансовых империй, чьи предрассудки и безудержная спесь вели к уничтожению породившего их свободного общества, к которому они, однако, себя причисляли; они якобы защищали и даже укрепляли его, на самом же деле отняли у него власть и толкали это свободное общество к распаду. Миллионы юношей и девушек индустриальных стран, возмущенные преступлениями, совершенными международными финансовыми боссами, их наглой политикой и не желая так дорого платить за свободу потребления, наивно обращали свои надежды к псевдосоцналистическим формациям и к безжалостным диктатурам. В те времена демократия, казалось, находилась при последнем издыхании. Так, одной из стран Латинской Америки, по имени Чили, был нанесен удар ножом в спину финансистами с Уолл-стрита и их сообщниками из роскошных кварталов Сантьяго. Государственные деятели Запада, не зная — в силу отсутствия воображения и твердости характера, — как избавиться от угрозы коммунизма и революции в собственных странах, дрожали при мысли, что их могут обвинить в апологии чилийского Народного фронта, если они осудят убийство. И потому они избрали предательство. Я высказываю эти соображения, чтобы объяснить, почему я не проявил в ту минуту должного интереса к двусмысленной речи одного из наиболее типичных руководителей того времени, произнесенной над свежей могилой своего коллеги перед толпой сотрудников и представителей администрации фирмы, заполнивших кладбище Сен-Клу. Вот почти точное воспроизведение этого панегирика:

«Сотрудник нашей администрации, покоящийся на дне этой могилы, — не обычное административное лицо. Прежде всего — и я молю небо не усмотреть в этих словах никакой дерзости — Роже Арангрюд был выдающимся деятелем фирмы „Россериз и Митчелл“. В течение двух лет он блестяще справлялся с возложенными на него обязанностями по сбыту машин, предназначенных для наших бельгийских, голландских и люксембургских друзей. Он выполнял свою миссию с таким успехом, что мы намеревались доверить ему весьма ответственный пост руководителя „маркетинга“ всей нашей фирмы. Но однажды вечером, когда он находился на окружном бульваре, бог призвал его к себе. Мы ни на минуту не усомнимся, что, несмотря на прекрасное будущее, которое открывалось перед ним в земной жизни, бог милостиво уготовил ему еще более высокое положение в своем царстве. Именно так должны толковать события верующие. И хотя это не входит в мою задачу, я позволю себе зачитать вам утешительный отрывок из одного прекрасного священного послания, где говорится, что те, кто верит, никогда не становятся жертвами отчаяния: „Братья мои, я всем вам предвещаю чудо. Воистину мы воскреснем — но мы не преобразимся сразу, в мгновенье ока, — с последним звуком иерихонской трубы, ибо труба прозвучит в этот день; все мертвые воскреснут, и все мы изменимся. Надо покончить с тлением, чтобы обрести нетленность, покинуть смертное тело, чтобы однажды обрести бессмертие. И тогда сбудутся слова Священного писания: „О смерть, где теперь твоя победа?““

Итак, Роже Арангрюд жив для тех, кто верит. Но он жив и для многих людей, кто его любил и уважал. На его похороны собралось много народа, все слушают и предаются размышлениям. Почему? Конечно, Роже Арангрюд, я в этом совершенно уверен, достиг бы высот в деловом мире, он погиб в расцвете сил на пороге славы и почета. Так почему же здесь собралась эта взволнованная толпа? Да потому, что сегодня утром мы хороним образцового представителя нашей свободной индустриальной цивилизации. Я долго беседовал с мужественной мадам Арангрюд, и то, что я узнал, побудило меня говорить в такой манере, которую большинство из вас, возможно, сочтут необычной и неакадемичной. Это потому, как я уже сказал, что сотрудник, которого мы хороним, был не обычным сотрудником администрации. Каковы бы ни были его усердие и настойчивость в работе, они никогда не понуждали его жертвовать тем, для чего должен жить человек, то есть культурой, размышлениями, любовью. Роже Арангрюд допоздна засиживался по вечерам, беседуя со своей супругой, и они читали друг другу вслух шедевры мировой поэзии, ставшие достоянием всего человечества. Бывало даже, что в иные вечера супруги тратили свой досуг на знакомство с произведениями неизвестных молодых поэтов, стараясь проникнуть в их поэтический мир. Где вы найдете администраторов, которые в наши дни читают стихи? Роже Арангрюд возвращался домой не для того, чтобы молча поужинать, наспех поцеловать детей и поскорее выудить из газет несколько общедоступных политических и экономических идей, и не для того, чтобы бессмысленно тратить время перед телевизором, тупо или насмешливо глядя на экран. Каждый год он знакомился с десятком современных романов, изучал три-четыре политические или экономические работы, на которые тщательно составлял аннотации; во время отпуска он перечитывал по крайней мере один крупный классический роман и, однако же, не был занят по шестнадцати часов в сутки! Последним романом, который он вновь прочел, был „Война и мир“. Укажите мне администраторов, которые читают, а тем более перечитывают эту весьма объемистую книгу? Какое им дело до того, как Толстой представлял себе Наполеона, вторгшегося на его родину? Почему Арангрюд перечитывал Толстого? И насколько это могло способствовать увеличению продажи машин? Но Роже Арангрюд был человеком думающим, он часто посещал музеи, выставки. Когда его руководители слушали, как он красочно описывает машины для сбора помидоров, им было приятно сознавать, что в его голове неустанное движение коммерческого механизма как бы подгонялось вздохами Анны Карениной или шепотом Бориса и Наташи. Что касается меня, то я находил в этом невыразимое утешение. И наконец, Роже Арангрюд любил своих ближних. Жена была его главным доверенным лицом, дети — товарищами, друзья — партнерами. К тому же у себя дома или в компании друзей он никогда не затрагивал вопросов, касающихся нашей фирмы. Даже самое высокое жалованье не могло бы заставить его отречься от культуры, от размышлений и любви — одним словом, от своей индивидуальности. Этот человек, так глубоко связанный с образом жизни своего века, так уверенно выполнявший свои профессиональные обязанности и находившийся в самом сердце мощнейшей в мире транснациональной компании, умел при этом оставаться самим собой в наш противоречивый век. Вот почему я взял на себя смелость отступить от правил, принятых в подобных случаях. И в это утро я склоняюсь перед его могилой и говорю: „Прощай!“»