Меша Селимович - Избранное

— Не выдумал.

— Выдумал. Если б торговать, я бы смог тебя отговорить. А раз из-за нее — не смогу, она сильнее.

— Ты сам, отец, всякое выдумываешь.

— Неужели? Я состарился, но не все еще позабыл. А вот в голове у меня кое-что не укладывается, но это другое дело.

— Разве есть что-нибудь, что не укладывается у тебя в голове?

— Есть.

Старик обратился ко мне, делая вид, будто сердится на Хасана.

— Есть. Не укладывается у меня в голове, как это он отправляется в дорогу вместе с женщиной и ее мужем. Кто дурак? Мой сын или тот латинянин?

— Или оба,— смеялся Хасан, нисколько не обижаясь.— Ты, кажется, не признаешь дружбу?

— Дружбу? С женщинами? Дитя мое, тебе тридцать лет от роду, что с тобой происходит! С женщинами водят дружбу только любители мальчиков.

— А может, они с мужем друзья? — вмешался я в этот неприятный разговор, хотя Хасан только посмеивался.

— Тебя, Ахмед-эфенди, я бы не стал упрекать, ты в этих делах мало разбираешься. У них муж всегда друзей жены принимает, жена друзей мужа — никогда.

— Отец, ты поперхнешься.

— На твою беду не поперхнусь, сегодня ясный день и воздух чистый, напрасно ты меня пугаешь. Ведь говорил я ему: если тебе нет до нее дела, не трать понапрасну время; если она не хочет тебя, найди другую; если ты ее любишь и она тебя, уведи ее.

— У моего отца все просто.

— А зачем он едет, почему он едет с ними, сам дьявол не разберет. Наверняка только для того, чтобы защитить своих друзей от нападения гайдуков. А на него самого разве не могут напасть гайдуки? У нас все просто! Гораздо проще у вас, запутавшийся мой сын, у вас все неразумно.

— Какую истину ты сейчас изрек, отец! Испокон веку сыновья неразумнее отцов, и разум вовсе исчез бы, да, к счастью, сыновья обретают его, сами став отцами.

— А ты когда-нибудь обретешь разум?

— Мука мученическая с сыновьями, отец.

— Не смейся. Сколько ты пробудешь в дороге?

— Пятнадцать дней.

— Почему столько, бедный мой сын? Знаешь ли ты, сколько это, пятнадцать дней?

— Может быть, и больше.

— Ладно, поезжай. Раз тебе все равно, то безразлично и мне. Через пятнадцать дней ты ко мне на могилу можешь прийти. Ладно, поезжай.

— Ты сказал, что тебе лучше.

— В мои годы лучше и хуже стоят друг возле друга и сменяются, как день и ночь. Свечке тоже лучше, когда она догорает.

— Ты хочешь, чтоб я остался?

— Чтоб ты остался? Во-первых, ты врешь. Во-вторых, мне вышло бы боком, если б ты даже остался. Сейчас поздно, езжай. Долго не задерживайся. Пятнадцать дней для меня много, для тебя — достаточно. И возьми с собой побольше народу, я заплачу. Мне будет легче, если я буду знать, что ты в безопасности.

— Шейх Ахмед станет навещать тебя, пока я буду в дороге.

— Самый лучший подарок, который сделал тебе всевышний,— послал этого доброго и разумного человека. Но не худо и ему отдохнуть от тебя, поэтому за все пятнадцать дней мы ни слова не скажем о тебе.

И все пятнадцать дней мы говорили только о нем.

Отъезд Хасана нас обоих превратил в бедняков. И одно лишь упоминание его имени радовало нас. Старику было тяжелее, он жалел о каждом дне, проведенном без своего вновь обретенного сына, который умел отгонять у старика мысли о смерти. Его брюзжание было наполнено любовью, беспокойной и суровой, и она помогала забывать о близкой гостье. Черная птица кружила над ним. Он знал о ней и боялся. А без любви разве ему было бы легче?

Я тоже горевал из-за отъезда Хасана, он приучил меня к себе и особенно сейчас стал мне необходим.

Как раз здесь проходил водораздел в моей жизни — то, что было, и то, что мне предстояло и чего я не знал. Я притаился в засаде, как охотник, внимательный и терпеливый, и размышлял, а не подстерегают ли меня тоже, не окажусь ли я сам в ловушке. Мой друг, будь он рядом, унял бы мою дрожь, когда я готовился к следующему шагу, который заставит меня сделать судьба. В этом ощущении мрака и тайны за всем, чего я не видел, тайны, которая лишь откроется мне, таился ужас, но вместе с тем и тихое ликование: наконец-то свершится ожидаемое, я избран осуществить волю, которая сильнее моей. Я не только орудие, не чужая рука, я не камень и не дерево, я — человек, иногда я боюсь, как бы душа моя не оказалась слабее желания, как бы не разорвала меня накопившаяся ненависть, подобно тому как созревшее семя прорывает свою оболочку. С Хасаном я могу спокойно ждать, с Хасаном я могу спокойно дозреть до того часа, когда зеленое знамя взовьется над городом, а не зеленая чабуртия накроет мое тело.