«Delivery to the following recipient failed permanently.
The email account that you tried to reach does not exist».
* * *
— Как ты интересно врёшь журналистам, — сказала Юлиана.
— Отстань, — отмахнулся отец. — И волосы подбери: здесь не Бавария, здесь schwarze Drecksauen [3] Приблизительно: «черножопые свиньи» (нем.).
. Примут за проститутку.
— Ты не знаешь, но меня и в Баварии наци принимали за проститутку, потому что русская беженка. Ведь «все русские и украинки — проститутки».
Она помолчала и добавила:
— Да ты был всё время пьяный тогда, зачем с тобой говорить.
— Сама виновата, — невозмутимо ответил отец.
— Расскажи, что я сделала, что стала виноватой. Ты, наверно, вездесущий, как Иисус, ты меня тогда видел. У тебя стакан с водкой был вместо магического кристалла.
— Ты дура, — ответил отец. До прихода автобуса оставалось ещё минут пятнадцать, а если учесть, что автобус всегда опаздывал, — полчаса. Можно было ещё ругаться и ругаться.
Она огляделась вокруг. Куча тряпья из секонд-хэнда «Хороший выбор» (распродажа джинсов по тридцать рублей штука). Куча инструментов на полу, прикрытых газеткой, как говно. Куча вечно кому-то демонстрируемых бумажек на языке, похожем на русский из старых книг, как утюг — на ядерную боеголовку. Юлиана прикрыла глаза, ей показалось, что из этой кучи вылезает пепельный червь и быстро-быстро всё сжирает.
— Да, я дура, удивительно, как мне выдали Hochschulreife [4] Аттестат, выдающийся по окончании высшего гимназического класса (т. н. абитуры).
. Ничего, что здесь им можно подтереться.
— Пойми, я тебя не держу, — сказал отец. — Ты можешь хоть сейчас уйти. Правда, не держу. А без этой овцы, твоей матери, всем гораздо лучше. Найдёт себе там какого-нибудь жирного армянина, мало ли ослоёбов. На пособие многодетной мамаши можно троих жиголо прокормить.
— Что ж ты жаловался? — холодно спросила Юлиана. — Или тебя кормит многодетная тётка на пособие, и ты терпишь кучу орущих киндеров, или ты работаешь сам. За последние два года ты работал ровно два месяца. Делай выводы.
— Я не мог на дойчей работать, — пробормотал Фрейман. — Я для них человек второго сорта. Ну, и у меня высшее образование, а тут эта акушерка вечно брюхатая. Может делать две вещи. Рожать и смотреть сериал. Рожать и смотреть сериал. И соседи, сплошное быдло, даже инженеры — быдло, а я, может, хочу книгу почитать вместо того, чтобы с ними общаться. Типа Кафки.
— …а ещё она может мыть посуду в гаштете, убирать за тобой и содержать тебя.
— Мне плохо от этих баб. Когда толстая баба небритая, и постоянно рожает, и кругом младенцы, такое чувство, что находишься в склизкой… это… квашне. И запах этот. Ты не такая, но ты ещё хуже.
Он накинул ветровку, взял потрёпанный кожаный портфель, украденный в секонде.
— Ты ведь тоже не любишь мать. Не сочиняй, что любишь мать: никто не поверит.
— Я уйду при первой же возможности, — сказала девушка. — Только не ищи меня потом и денег не проси.
Отец отвернулся к двери.
— И не сочиняй, что у тебя высшее образование. Тебя выгнали с четвёртого курса. Хотя нет, сохрани эту байку для журналистов.
Отец хлопнул дверью и ушёл искать работу. Юлиана была почти уверена, что он не только не найдёт, но и до Калининграда не доберётся — опоздает на рейсовый автобус, поедет на следующем до бывшего Линденау, что в десяти километрах отсюда, застрянет в домишке инженера Бауэра и будет с ним пить рябиновку на палёном коньяке. Если отцу не повезёт, многодетная семья инженера не оставит его ночевать, он вернётся в посёлок, будет на кухне, пока хозяйка в своей комнате развлекает хача, плакаться, что ненавидит баб, что в детстве мама переодевала его в девочку, и что он хотел бы воскресить эти сакраментальные советские дни.
Дети из семей иммигрантов в Баден-Вюртемберге имеют самый высокий балл в аттестате. Им приходится в Германии нелегко. Только 10 % школьников из таких семей получают аттестат. Число немецких абитуриентов значительно выше — 25 %.
Из газеты
В Линденау-Братском сосредоточилась основная масса переселенцев. Они целыми днями толпились у центра занятости и возле красно-кирпичной кирхи с ярко раскрашенным деревянным Иисусом на двери. Удивительно: у пасторши нашлись удобные джинсы и почти не ношеные швейцарские туфли тридцать шестого размера на низком каблуке. С женской обувью тут вообще были проблемы. Обычно в кирхи и социальную помощь сдавали кошмарную дрянь на полуотвалившихся шпильках или кислотных расцветок шлёпанцы.
Читать дальше