Дэймон Гэлгут - Арктическое лето

Воздетые руки, коленопреклоненная поза, лоб, прижатый к земле, – сколько раз Морган видел, как Масуд совершает подобные ритуальные действия, и находил их трогательными – быть может, оттого, что они имели такое значение для его друга. Но сегодня, кроме ужаса, он не испытывал ничего. И все потому, что молитва, совершаемая верующими, и песня, льющаяся из граммофона, – совершенно случайно – закончились одновременно. Для Моргана вся прелесть ритуала заключалась как раз в присутствии этих молящихся, которые без всякой суеты возвращались теперь к гудящей толпе.

Свадьбу посчитали вполне успешной, хотя и говорили об этом с некоторой долей отчаяния в голосе. На следующее утро жених обошел всех гостей и поблагодарил их, особо отметив, что тех, кто возражал против такой свадьбы, успокоила речь имама. Но для Моргана более убедительными были слова англичанки, некоей мисс Мастерс, с которой он как-то утром пошел на прогулку в холмы, окружавшие Симлу. О свадьбе она не распространялась, поскольку, вероятно, даже не присутствовала на ней, но без всякой преамбулы стала вдруг говорить Моргану о том, насколько она ненавидит индийцев.

– Раньше я относилась к ним очень хорошо, – сказала она. – Когда я приехала сюда, у меня против них ничего не было. Но сейчас я терпеть их не могу! И все – по их вине. А вы не испытываете к ним недобрых чувств, мистер Форстер?

Морган признался, что ничего подобного не испытывает.

– О, поверьте мне, со временем это придет. В моем случае изменения наступили не слишком быстро. Говорят, все англичане, но особенно женщины, меняют свое отношение к ним за шесть месяцев. И мне кажется, это справедливо.

Морган не ответил. Симла была построена на гребне холма, с которого по обе стороны открывался живописный вид, и Морган скользил взглядом по далеким горам, вздымающимся поодаль.

– Но мы же нуждаемся в прислуге, – добавила быстро мисс Мастерс. – У меня, к примеру, ее предостаточно. У вас есть слуги, мистер Форстер?

Морган признал, что один слуга у него есть.

– Со временем вы его возненавидите, – заявила она.

С того самого дня, как Морган прибыл в эту страну, у него практически не случалось момента, когда с ним кого-нибудь да не было, и ему приходилось тщательно обдумывать все, что он за это время увидел. Чтобы убежать от людей, он отправился в горы. Он послал вперед Бальдео с двумя носильщиками, которые, взгромоздив на головы тюки с постельными принадлежностями, отправились к придорожной гостинице, стоящей на тракте, ведущем к Тибету.

Он покинул Симлу в полдень, неся свой ланч за спиной в дорожной сумке, и четыре часа до Фагу шел по заброшенной дороге, что вилась среди дикого ландшафта до самого горизонта, взрезанного горными пиками. Он погрузился в мысли о матери. Время и расстояние смягчили ее облик, и Морган думал о ней с грустью, к которой не примешивалось обычное раздражение, как бывало, когда он ее вспоминал. Их союз был скорее союзом сестринским; сдобренным изрядной долей сплетен и болтовни, и теперь, когда мать находилась далеко, он вспоминал об их отношениях с большой теплотой. Несмотря на то что ладили они непросто, мать в путешествиях была отличным компаньоном, и он представил, как здорово было бы, будь она сейчас здесь, в коляске рикши рядом с ним. Впрочем, в данную минуту ему больше хотелось побыть одному – ввиду этих гор, которые громоздились впереди, поглощая его сознание.

Он все еще находился в предгорьях; собственно Гималаи начинались в семидесяти милях дальше, но массивные снежные вершины, казалось, нависали над самой головой. Воздух был свеж и чист, а звезды прошедшей ночью горели холодным огнем. Но совершенство неба, воздуха и звезд резало душу Моргана словно острый нож – в предрассветные часы он проснулся с тревожными мыслями о Масуде. Он наконец увидел то, что произошло в Алигаре, в истинном свете, и понял, что в действительности означало это событие. Масуд, как всегда, был нежен и внимателен; он был рад Моргану и сделал все, чтобы тот чувствовал себя как дома. Но его отчужденность не являлась временным состоянием. Напротив, это было глубочайшее свойство его природы. Масуд ускользал от него; уже, вероятно, ускользнул. Теперь он был в Индии, в родной стране, где чувствовал себя как дома – так, как не мог бы чувствовать себя в Англии; совершенно иная жизнь овладела им и понесла. От Моргана ему больше не требовались уроки латыни; по правде говоря, ему вообще ничего не было нужно. Конечно, Морган с ним еще увидится, и, вероятно, они замечательно проведут время вместе. Но потом Морган уедет.