Сэди Джонс - Изгой

Наступила тишина.

— Сейчас мы обсуждать это не будем. Нам обоим утром на работу.

Он встал и пошел вверх по лестнице. Значит, опять не наступит развязка, конец света снова переносится. Вновь все шло своим чередом.

— Система у нас простая, все в алфавитном порядке. Здесь выписки, темно-желтые карточки — приход денег, синие карточки — расход.

Льюис следил за Филлипсом: счастливый человек в своем собственном мирке. Он радостно крутился в этой маленькой конторе, показывая ему разные ящики и канцелярские бланки. На душе было легко и хотелось смеяться. Он был опасно близок к тому, чтобы потерять контроль над собой. Он знал, что все еще пьян и к тому же ужасно голоден.

Он ушел из дому, так и не увидев ни Джилберта, ни своей мачехи. Джилберт оставил ему машину и поехал на станцию на такси, а Льюис, после того как его вырвало в ванной, выбрал момент, когда его никто не видел, и ушел, взяв ключи от автомобиля на столике в холле.

— Здесь ты найдешь год 1952-й, начиная с апреля, — нараспев продолжал пояснять мистер Филлипс, — и дальше по возрастающей: 53-й, 54-й… У нас тут только одна точилка для карандашей, и она — у меня, это понятно?

Филлипс усадил его за письменный стол во второй комнате. Льюис осмотрелся, выглянул на улицу, бросил взгляд в сторону глубокого карьера и взял карандаш. Он принялся переписывать колонки цифр из одной карточки в другую — так и прошло все утро, словно один и тот же миг постоянно повторялся. В час из-за двери высунулась голова Филлипса.

— Ленч.

— Хорошо.

— Я не заметил у тебя с собой бутербродов. Они остались в машине?

— Нет.

— Будешь мои?

— Спасибо.

— Я обычно на время ленча выхожу на улицу. Немного подышать свежим воздухом. Тебе не обязательно идти вместе со мной. Твои бутерброды я оставлю на своем столе.

Льюис ел за своим столом, а Филлипс сидел на пластиковом стуле в скудной тени куста боярышника, который рос на краю карьера. Бутерброды были с мясными консервами и с джемом, по одному каждого вида.

Льюис закончил работу и приехал домой за полчаса до возвращения Джилберта. Они с Элис не видели друг друга, пока дома не появился Джилберт. После ужина вся семья сидела в гостиной; Льюис вслушивался в тиканье часов и старался сосчитать эти звуки, что требовало от него большой концентрации внимания, потому что ему приходилось считать про себя очень быстро.

— Может, пойдем наверх? — предложил Джилберт.

Если Элис что-то и ответила, то Льюис не обратил на это внимания; он не слушал и не знал, смотрит она на него или нет, поскольку сидел с опущенной головой.

— Льюис, закроешь здесь все?

Отец начал ему доверять. Льюис мог ходить на работу, запирать дом на ночь, он мог отвезти свою мачеху домой, когда ей стало плохо.

Он слышал, как они прошли через холл и поднялись по лестнице, слышал, как закрылась дверь их комнаты. Он встал, закрыл дверь в сад, запер ее, а затем обошел комнату и стал гасить все лампы, щелкая крошечными выключателями.

Таким был понедельник. Последующие дни казались какими-то скрученными, завернутыми во что-то, но не мягкое, как вата. Каждый день был плотно сжат чем-то жестким, вроде тонкой проволоки. Днем Льюис работал, вечера с бесконечными ужинами проводил с Джилбертом и Элис, а на ночь уходил к себе комнату. Он почти не спал, просто неподвижно лежал в обступившей его темноте и старался найти что-то, за что можно было бы ухватиться и удержать себя от ЭТОГО.

— Ты уверена?

— Да, разумеется.

— Прошла неделя, он ведет себя достаточно хорошо. Ты не станешь возражать?

— Нет. Я же сказала, что не стану.

— Он пойдет с нами в церковь, и все будет в полном порядке. Люди увидят, что он вернулся домой, что он с нами. Это же здорово!

— Я знаю! Я же говорила тебе.

— Ты, похоже…

— Джилберт!

— Ну, ладно.

Джилберт сидел на кровати и наблюдал за Элис. Он пудрила лицо, прикрыв глаза от окружавшего ее белесого облака.

— Я подгоню машину.

— Давай.

Он направился к двери.

— Элис… — Он видел, как она напряженно замерла в ожидании. — Я верю, что он искренне хочет перемен. Он старается.

Она начала смахивать с лица излишки пудры.

— Подожду тебя внизу, — сказал он.

Элис заканчивала одеваться, стараясь не прикасаться к себе и не уделять своему телу слишком много внимания. Она слышала, как Джилберт спустился по лестнице, слышала его голос из холла, а затем и голос Льюиса — как раз когда стала застегивать сзади пуговицы на юбке; делая это, она пыталась не касаться пальцами своей кожи. Одевшись, она села за туалетный столик и отвернулась от зеркала к кровати, хотя смотрела она не на кровать, а на тумбочку, находившуюся рядом с ней. На тумбочке стояли будильник, баночка с ночным кремом, лежали книжка, которую она пыталась читать, ее часы, ожидавшие, когда она наденет их на руку. Ей было уже тридцать пять. Она подумала, что примерно половина жизни уже позади. Похоже, ей пришлось слишком долго ждать. Она встала, прошла через комнату к тумбочке и надела часы.