Сэди Джонс - Изгой

— Не делай этого.

Элис подняла голову, и ее губы оказались у самого его лица.

— Разве ты не хочешь, что бы кто-то был тебе близок? Не хочешь? Разве ты не хочешь, хотя бы раз в жизни, не быть одиноким?

— Господи! — Он с силой оттолкнул ее от себя, и она уперлась спиной в дверной косяк.

— Не смей!

Она испугалась его, поэтому он подошел к ней, взял в ладони ее лицо и начал гладить и целовать ее, и, когда они целовались, он чувствовал на своем лице ее слезы.

До какого-то момента у них еще был выбор, и они оба это понимали; но потом этот миг миновал, и в голове его не осталось ничего, только сильный жар. Она с самого начала крепко вцепилась в него. Не контролируя себя, она тянула его к себе, она целовала его, а у него в голове вертелась только одна мысль: «Я не должен этого делать». Она по-прежнему упиралась спиной в дверной косяк, а когда они постепенно соскользнули на пол, она вытащила его рубашку из брюк и стала дергать за ремень; ей все не удавалось его расстегнуть, и он помог ей. Все было очень быстро и горячо, она безостановочно целовала его лицо, лизала его, не разнимая рук и впиваясь ногтями в его тело. Закрыв глаза, Льюис чувствовал, как Элис осыпает его лицо поцелуями, чувствовал, как ее язык лижет его шею, чувствовал вцепившиеся в него руки: было темно, абсурдно и непреодолимо. Ее юбка была очень пышной, она мешала им, и ему пришлось сдвинуть ее в сторону. Она стянула с себя белье, взяла его руку и с силой засунула его пальцы глубоко внутрь себя. Угрюмое царапающееся существо, она была влажной и горячей, он был втянут в нее и, с силой устремляясь вперед, переживал ужас и вожделение одновременно. Извиваясь на ковре и придвигаясь все ближе, она раздвинула для него ноги, а когда он вошел в нее, она начала плакать, и он не мог понять, каким образом, ощущая такой стыд, можно продолжать испытывать возбуждение и не останавливаться. Выгибаясь под ним, она бросалась ему навстречу, издавая при этом громкие прерывистые стоны, и он начал бить ее по лицу, чтобы успокоить, потому что не хотел, чтобы она так мучилась. Но она продолжала плакать и упираться ногами в пол, чтобы еще быстрее и сильнее устремляться ему навстречу. Он чувствовал необходимость кончить, но ужас перед этим был больше, чем желание это сделать: впереди было слишком темно. Когда же он, постепенно все больше уходя в себя, стал действовать спокойнее, она еще крепче обхватила его и прижималась к нему еще сильнее, а потом она кончила — и громко закричала при этом, вонзив ногти в его руку. Но еще перед тем, как это завершилось, когда ее тело продолжало содрогаться, она широко открыла глаза и пристально посмотрела на него. Она отпрянула от него, как будто обожглась, и отползла по полу в сторону. Ее руки вцепились в дверной косяк, и, прежде чем скрыться у себя в комнате и захлопнуть за собой дверь, она еще раз посмотрела на него.

Он стоял на коленях на лестничной площадке, брюки и рубашка его были расстегнуты, он обливался потом, а перед ним была закрытая дверь комнаты его родителей. Он слышал только свое тяжелое дыхание, а из-за двери не раздавалось ни звука.

Он поднялся, подтянул брюки, застегнул ремень и отправился вниз. Он прошел через холл и, когда рука его уже потянулась к ручке входной двери, он, словно во сне, увидел по другую ее сторону своего отца, вставляющего ключ в замок; но, открыв дверь, он увидел там только машину и пустую аллею, ведущую к их дому.

Он вернулся в гостиную и взял из стоявшего возле двери застекленного серванта бутылку джина.

Ключи от машины по-прежнему были у него в кармане. Они не выпали оттуда, когда он занимался любовью с Элис.

Он вышел на улицу и сел в машину. Он поехал по дороге, держа бутылку в руке и прикладываясь к ней настолько долго, насколько хватало дыхания.

День был жарким и солнечным, и этот день понятия не имел о том, что случилось. Можно было бы ожидать, что небо будет черным и хмурым, после того как он поимел свою приемную мать в воскресный полдень, но все было не так: оно было высоким, синим и безоблачным. Дорога виляла, и Льюис, сделав еще глоток, зажал бутылку между ног, чтобы удобнее было крутить руль. Он ехал быстро, совсем не чувствуя действия джина, и думал, что было бы хорошо, если бы ему удалось разбиться насмерть. Живые изгороди остались позади, и дорога стала прямее, а он, выпив еще немного, поехал быстрее. Внезапно на него обрушилась темнота. Он закрыл глаза и некоторое время ехал вслепую — и очень быстро, но не ощущал никакого страха, наоборот, ему стало смешно. Он открыл глаза и начал смеяться, хотя, когда он смеялся так сильно, вести машину было тяжело, и он стал думать обо всех этих людях на званом обеде, и об отце, и о себе самом, как он занимался с Элис любовью на площадке под дверью. Он смеялся так, что пришлось придерживать голову рукой, чтобы она оставалась в вертикальном положении. Потом он выпил еще, после чего все перестало быть смешным. Приближался поворот, в который он входил на слишком высокой скорости, и аварии было бы не избежать, если бы навстречу не выехал другой автомобиль. Он увидел черный капот большой машины, медленно надвигавшийся на него из-за угла, увидел лицо водителя и его широко раскрытые глаза. Льюис ударил по тормозам, машину повело в сторону и вынесло на край насыпи. Еще бы мгновение — и он убил бы и себя, и водителя другой машины, но ему хватило времени, черный автомобиль свернул, раздался визг его тормозов, а возможно, и тормозов его машины тоже. Его машина, вылетев на обочину, наклонилась и чуть не перевернулась, а встречная пронеслась мимо. Льюис снова резко вывернул руль и за поворотом, заглушив мотор, остановился посередине дороги. Когда машина накренилась, он пролил немного джина на себя, но все же не дал бутылке опрокинуться. Он вытер выступивший на лице пот.