Сэди Джонс - Изгой

Льюис вошел в холл. В доме стояла тишина. Он ослабил узел галстука и сел на нижнюю ступеньку лестницы. Дверь в кухню открылась, оттуда выглянула Мэри, но, увидев его, слегка прищурилась и снова скрылась за дверью.

За неделю до освобождения его вызывал для разговора начальник тюрьмы Брикстон. На стенах его кабинета висели плакаты, предлагающие работу по разным специальностям, которыми Льюис не владел, а начальник задавал ему вопросы насчет учебы в школе и планов на будущее. Он, несомненно, был потрясен тем, что в Брикстон попал «сынок аристократов». Что ж, начальник тюрьмы был бы им сейчас доволен. В воскресенье он отправляется на званый обед и будет играть в теннис, а в понедельник начинает работать. Все выглядело так, будто он реабилитирован. Глядя в пол, Льюис улыбнулся, прикрывая рот ладонью, словно боялся быть застигнутым в этот момент. Похоже, для него было рискованно улыбаться, он не был уверен, что этим каким-то образом не скомпрометирует себя. Затем он лег спиной на ступеньки, стал думать о Тамсин Кармайкл и снова улыбнулся, потом встал и вышел в залитый солнечным светом сад.

Льюис не пошел в воскресенье в церковь вместе с Джилбертом и Элис; для них было весьма неприятно молиться рядом с людьми, которые знали, что он вернулся, даже если его с ними не было.

Они ехали домой под палящим солнцем, чтобы забрать его и отправиться к Кармайклам, и не разговаривали между собой; Джилберт только раз прервал молчание:

— Когда Льюис участвовал в теннисном турнире против другой подготовительной школы, ты не помнишь, что это была за школа?

— Я не знаю, — сказала Элис, — думаю, это было, когда мы с тобой еще не познакомились.

Тогда он повернулся к ней и с нежностью сказал:

— Ждешь званого обеда с нетерпением?

— Да, очень, — ответила она.

— Я думаю, что все пройдет замечательно, — произнес он, — а ты?

Машина Кармайклов остановилась у дома, из нее вышел Престон, который сначала открыл дверцу для Клэр, потом для Дики, а затем обошел машину и выпустил Тамсин и Кит. Оказавшись на свободе, Кит галопом ринулась в дом и взлетела наверх в свою комнату, на ходу стаскивая с себя платье.

Она натянула шорты, плеснула в лицо холодной воды и, быстро спустившись по лестнице, побежала в сад, успев на ходу схватить свою ракетку со стойки возле задней двери. Домоправительница выставляла бокалы на длинный стол на террасе. На полпути к теннисному корту Кит вдруг вспомнила о Льюисе и резко остановилась, по инерции немного проехав подошвами по земле. Она посмотрела на свои загорелые голые ноги в шортах, на парусиновые туфли на резиновой подошве, изрядно потрепанные. Что она могла сделать со своим внешним видом? Возможно, ей следовало бы надеть платье. Но ей этого не хотелось. Он все равно на нее не посмотрит. А вот она на него может смотреть, разве не так? Она засмеялась и побежала дальше.

Тамсин неподвижно стояла перед зеркалом и улыбалась своему отражению. Сейчас она уже больше не целовала его, как делала еще совсем недавно. Она слышала, как съезжаются гости, возможно, среди них были и Олдриджи, и вспоминала выражение лица матери, когда рассказала ей, что специально пригласила Льюиса. Она видела, как ее глаза в зеркале улыбаются и горят, она немного приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать, хотя на самом деле ей просто хотелось посмотреть, как при этом двигаются ее губы. Затем она слегка застенчиво улыбнулась сама себе и, бросив через плечо еще один, последний взгляд в зеркало, вышла из комнаты.

Усыпанная гравием площадка перед домом Кармайклов была заставлена автомобилями. Двери парадного входа были раскрыты, и возле них стояла опрятного вида горничная. Льюис последовал за Элис и Джилбертом в дом, где после яркого дневного света было темно. Полированное дерево казалось совсем черным, солнечные лучи не проникали сюда. Это был дом не для лета.

Они прошли через холл, через гостиную и сначала услышали голоса людей, а потом и увидели их в окна.

— Джилберт… — сказала Элис и взяла мужа за руку.

Льюис видел, что им приходится собрать все свое мужество, и происходит это из-за него.

Они вышли на залитую солнцем террасу, где на горячих плитах песчаника резко выделялись фигуры гостей.

Льюис смотрел на большой сад, длинную террасу, накрытые на ней столы, на гуляющих по траве людей. Эта масштабная яркая картина, такая знакомая и такая приятная, потрясла его. Он успел привыкнуть совсем к другому. Ему было позволено вернуться. И он был благодарен за это.