Лайза Джуэлл - Третья жена

– Потрясающе! – воскликнула Кэролайн. – Какие гиганты! Спины как шкафы. – В ее глазах сияло вожделение.

– Можно мне… – заикнулся Эдриан. – Давай опрокинем по стаканчику на следующей неделе? Ты да я.

Кэролайн поморгала и ответила:

– Почему нет? Надо только договориться с Кэт, чтобы она…

– Люк тоже мог бы посидеть с ними.

– Или с Люком. Неважно. Замечательно! Но только не во вторник. Во вторник я занята.

– Решено, – сказал Эдриан.

Он встал. Проходя мимо Бью, он ухватил его за мягкую теплую щеку и чуть не застонал от нежности его кожи. В кабинете Эдриан собрал свои вещи в рюкзак, потом расцеловал детей, закинул рюкзак за спину и ушел. Снаружи было уныло и сыро. Эдриан поднял воротник пиджака и заторопился к автобусной остановке.

В его квартире побывала женщина. Эдриан понял это, как только открыл дверь. Сначала ему в нос ударил запах – сладковатый, цветочный, не те резкие духи, которыми разило по утрам от Люка. Следующим подтверждением догадки стал сам Люк: сияющий, смягчившийся, немного растрепанный.

К тому же он сбрил свою экспериментальную бородку, придав лицу непривычную уязвимость. Эдриан вспомнил щечку Бью, которой коснулся полчаса назад, и задумался, когда в последний раз касался лица Люка. Он знал, что этим интимным моментам общения со всеми его детьми рано или поздно непременно приходит конец, причем чаще всего незаметно. Когда, например, в последний раз у него на коленях сидела Кэт? Когда он в последний раз целовал в губы Отиса, брал на руки Перл, носил на плечах Бью? Не вспомнить! Зато он помнил, как пускал слезу на выпускных церемониях у старших детей, когда вдруг понимал, что уже не увидит их первоклашками, что им уже не быть маленькими. Другие «последние разы» не сопровождались церемониями, позволяющими погоревать об уходе чего-то важного и ценного.

– Все в порядке? – спросил Эдриан, опуская в вазу ключи от двери и снимая пиджак. Люк, сидевший в кухне на барном табурете и болтая длинными ногами, спокойно кивнул.

– Как выходные?

– Неплохо. – Люк зевнул. – Даже хорошо.

– Что-нибудь интересное? – Эдриан достал из рюкзака свои трусы и отправил их в стиральную машину, туда же последовали носки и майка. Барабан машины был еще теплый от недавнего использования.

– Вроде нет. – Люк опять уставился в ноутбук.

Эдриан двинулся в спальню, уже зная, что его там ждет. Новые простыни. Он бы не обратил на это внимания, но приходящая горничная меняла его постельное белье по пятницам, и он оставил ей новую, в упаковке простыню вместо старой и рваной, на которой они с Бью неделю назад занимались художествами. Его новая простыня была бледно-голубой, а та, которой теперь была застелена постель, имела другой оттенок. Эдриан открыл комод и обнаружил там бледно-голубую простыню – выстиранную, выглаженную, сложенную аккуратным квадратом.

Его горничная простыни не гладила. Он сам – тем более.

Эдриан перевернул и понюхал подушку. Тот же сладкий запашок! А вот и он – светлый волос на прикроватном столике. Эдриан мрачно усмехнулся. Этого следовало ожидать: не мог же его 23-летний сын, детина ростом 6 футов 2 дюйма, приглашать дам на свою двухэтажную койку! Но все-таки: секс. Здесь. В его монашеской обители! Сексом разит от его бывшей жены. Повсюду секс! «Как можно больше спермы!» Эдриан закрыл лицо ладонями и тяжело сел на кровать. Сквозь серый туман, сквозь тоскливую мысль о том, что сексом занимаются все, кроме него, пробилось вдруг воспоминание о Майе. О его прекрасной маленькой Майе. Об ее аккуратном теле. Все на месте: ямочки на пояснице, по одной над ягодицами. Золотые веснушки на плечах и на руках. Крепко зажмуренные в темноте глаза. Бледный затылок – прекрасный сюрприз, когда он поднимал ее янтарные волосы.

– Господи… – простонал он. – Майя…

И тут он припомнил, как все было под конец. В последние месяцы он, бывало, смотрел на нее и не понимал, куда она подевалась. Она была здесь, прямо перед ним, сидела на нем верхом, издавала звуки, гримасничала – но он знал, что на самом деле она отсутствует. Тогда он объяснял это неудачами с зачатием. Обвинял себя. Чувствовал себя виноватым даже в разгар самого процесса, виноватым в том, что всем сделал детей, а ей нет. Виноватым в том, что староват. Что у него редеют волосы, что он достался ей уже на излете, а не в сияющем начале. И чем больше он мучился чувством вины, тем сильнее она его жалела.

Раньше он не думал об этом. После 19 апреля – ни разу. Не вспоминал, как им жилось под конец. Потому что сосредоточился на прежних годах. Когда все было здорово. Он продолжал переживать потрясение от ее смерти. Вот она жива – и вот уже мертва. Нежданно-негаданно.