Леонид Гиршович - Арена XX

Николай Иванович мало того, что собирался остаться – он собирался остаться здесь в отсутствие Родиона Родионовича.

– Вы обещали Пашенной сегодня же поговорить с Борисом Захаровичем. Это что, личный секретарь Сталина? При случае представьте меня ему.

«Вот заноза. И не вытащить. Сама выйдет. Почему бы и не доложить об инициативе товарищей? Если что, мое дело – сторона», – и Родион Родионович пошел звонить. Через пять минут он уже кричал во все горло, с крыльца, куда-то наугад:

– Люся! Люся! Я уезжаю!

А Людмила Фоминична совсем рядышком была. Это как нырнуть с разбегу там, где воды по колено.

– Безотлагательно должен быть в Гнездниковском.

Для чиновников, в земле российской воссиявших, безотлагательность – род эстафеты. Благо за все отвечали головой. «Что это вам на месте не сидится? Фигаро здесь, Фигаро там», – сказала же Пашенная сегодня Родиону Родионовичу. Отсюда и порядок, за который ратуют на площадях те, кому ничего не ведомо о порядке божественном.

– Что, завертелось? – спросил Берг. (Творец, пускающий волчок. А дальше, как получится.) – У меня есть все основания интересоваться, как получится.

В спешке всегда подлейшим образом заклинивает какое-нибудь колесико: спохватываешься важной бумаги или вдруг не заводится машина. Здесь – второе: ее некому завести.

– Где Костя? – кричит Родион Родионович.

А с кого можно спросить за то, что этот сукин сын куда-то подевался, – с бабы Марфы? С Борьки? А с кого можно – с тех нельзя.

– Люська! Куда он запропастился, черт возьми!

– Он… не знаю.

Тут баба Марфа по словоохотливости своей и говорит:

– Да он купаться, похабник, надумал. Гляжу: грудина голая, полотенце через плечо, поет: «Раз я пошла на речку»…

– А, помню, – сказал вдруг Берг, не сводя глаз с Людмилы Фоминичны. – У нас тоже пели:

– Я сейчас… ты, Родя, не волнуйся… я сейчас его найду…

Это оказалось совсем непросто. Людмила Фоминична вернулась ни с чем.

– Не нашла…

Его нашли только через несколько дней, намного ниже по течению, зацепившегося за какую-то корягу. (Состоял ли он в комсомоле? Комсомольцев тоже находили вдали от того места, где их под лед пускали каппелевцы.)

Людмила Фоминична вспомнила, что Николай Иванович ее предупреждал про Костю.

– Слышишь, Родя? «Был да всплыл». А он еще живой был.

Ничего не сказал ей Родион Родионович. Но хвостом по воде плеснуть да уйти себе в сине море по нынешним временам было бы слишком просто.

Когда стало ясно, что Костю не найти, время идет, подгулявший шофер не есть уважительная причина для неявки, – тогда Родион Родионович снова вспомнил о личном оружии, в который раз за день. Шумяцкий велел прибыть безотлагательно , поскольку это «не телефонный разговор». Борис Захарович сегодня вылетал в Гагры с батареей фильмов, со своей киноаппаратурой, со своим «бортмехаником».

– Безотлагательно! – последнее, что услыхал Васильевский, после чего трубка дала зуммер. (Нельзя было дать себя опередить. «Горький…» Имеется четкое разделение полномочий. За кино отвечаю я, Шумяцкий. И всякая инициатива может исходить только от меня, Шумяцкого. Должна пройти через ГУКФ.)

Бежать к шоссе, на ворота? Чтоб кто-нибудь из выезжающих подвез Родиона Родионовича? Плевать, что унизительно, у советских «выезжающих» собственная гордость, ни на что не похожая. Вот только брать не решатся, как увидят, что завлит кинофабрики «Союзфильм» под колеса кидается. Все равно, что в ноги палачу. От греха подальше. То бишь от врага подальше.

– Ну что вы так мучаетесь, я вас довезу, – сказал Берг.

– Вы?

– Я. Oh, la belle affaire!

– Вы что, шофер?

– А вы забыли, как сидели у меня в кабине, когда я к вам в отель «Адлер» наведался? Когда вы от своего батюшки отказались.

«Да, правда…»

Время шло, и это было особое время, ни на что не похожее, как советская гордость. Или похожее на черно-белую радугу. Поток счастья на черно-белых кинолентах. Образованных людей не было, было образование. Отрицательный аналог этому: личностей, судеб – «воз пруди», на поверхности неимоверное количество талантов. И ноль в плане художественной результативности. В лучшем случае какая-то мелкая рябь типа Гайдара, а так – актрисы, актеры, Большой театр, Малый театр, Художественный театр. И только в нескольких ящиках письменных столов глубоко запрятано несколько револьверов. Их наперечет, и выстрелить им предстоит еще очень нескоро, когда рука, их положившая туда, обратится в мрамор. Плотность событий сравнима лишь с плотностью нашего письма. Сорок лет – бабий век. Ягоду убрали. Сорок пять – баба ягодка опять. И конкретизировал какая: ежевика.