Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

В присутствии остальных мы могли обмениваться только такими ничего не значащими фразами. Кэй с ее румянцем и блестящими глазами зимние костюмы шли лучше, чем летние.

— Нет, вы только посмотрите на эту Снегурочку! — воскликнул Биль.

Увидев Биля, Кэй на мгновение растерялась, но тут же вся просияла.

— А я и не знала, что вы тоже здесь! — воскликнула она.

— Сегодня здесь, а завтра там, — ответил Биль.

Я взял корзинку с завтраком, Джо нагрузился термосами, и мы стали рассаживаться в машине, то и дело принимаясь хохотать, как и полагается на пикниках. Я уже давненько не видел Биля таким оживленным. Когда он начал разглагольствовать о скрытой опасности, угрожающей брюшному прессу мужчины, и о подробностях своего крестового похода во имя подтяжек, у меня возникло опасение, что Кэй не поймет его юмор, но в машине сошло все. Заговорив о подтяжках, мы, естественно, продолжали в том же духе, и Мэрвин рассказала, как мы с ней изучали «мыльную проблему» и как одна еврейская дама хотела вызвать полицию, пока я не сказал, что собираюсь постирать ее белье.

— Гарри! — воскликнула Мери. — Ты никогда не рассказывал мне ничего подобного!

Не так уж важно, что было на уме у каждого из нас, — все мы непринужденно смеялись и болтали. Девушки, по-видимому, были на верху блаженства, как и всегда, по моим наблюдениям, когда их окружают мужчины.

Завтракали мы в Уэствуде перед камином в старом кабинете отца. Пока в камине пылал огонь, мы как-то не обращали внимания на то, что мебель была покрыта чехлами. Я ухитрился привезти с собой виски, у нас было много горячего кофе, бутербродов и пирог: Потом мы отправились в сарай, взяли санки и взобрались на высокую горку. Джо уселся в одни сани с Мери (он всегда проявлял чудеса ловкости во всяких зимних развлечениях), Биль взял к себе Кэй, а я Мэрвин.

— Не вздумай изображать Этена Фроума [24] Этен Фроум — герой одноименного романа популярной в свое время американской писательницы Э. Н. Д. Уортон (1862–1937). По ходу романа Фроум и любимая им девушка, предпочитая смерть вынужденной разлуке, решают покончить с собой и разбиться во время катания с горы. , — шутливо заметила Мэрвин. — Я еще хочу жить.

Сани Биля и Кэй перевернулись на полпути, и оба они нырнули в сугроб. Биль первым вскочил на ноги и помог подняться Кэй.

— Вот что происходит, когда не носишь подтяжек! — донеслось до меня восклицание Биля.

Вскоре я заметил, что Мэрвин начала мерзнуть. Мы принялись бросать друг в друга снежками, но снег все шел и шел, и Мэрвин все жаловалась, что он попадает ей за воротник.

— Пошли в дом, — предложила она. — Я хочу как следует осмотреть его.

— Сделай милость.

Мне хотелось остаться с ней наедине, но нам постоянно что-нибудь мешало. Мы прошли по аллее мимо конюшен и клумб, где кусты роз были надежно укрыты соломой. Потемневший дом казался каким-то унылым и заброшенным, и я попытался передать Мэрвин, как он выглядит летом, когда начинают распускаться буки и разрастаются глициния и плющ. Я провел ее по всему дому и все говорил и говорил — как я скатывался по перилам лестницы, как представлял себе, что в вестибюле, выходящем во двор, обитают призраки. Мэрвин сняла перчатки, руки у нее оказались как ледышки, и мы снова отправились в кабинет, к жаркому огню камина.

— За исключением призраков в твоем вестибюле, тут никто не увидит, если ты поцелуешь меня, — проговорила Мэрвин.

Я поцеловал ее, и мне показалось, что на улице вовсе не зима, а май месяц и в саду распустились тюльпаны. Так я и сказал Мэрвин.

— Какой же ты хороший! — ответила она. — Мне иногда даже хочется, чтобы я не любила тебя так сильно.

Я не сводил с нее взгляда, пока она рассматривала покрытые чехлами картины и мебель. Мне нравилось в ней все: и то, как сейчас, когда в окна просачиваются белесые от снега зимние сумерки, на ее лице играют отблески пылающего в камине огня, и то, как она выглядит в моем свитере, который слишком велик для нее.

— Вот такой, как сейчас, я и хотел тебя видеть, — сказал я.

Мэрвин наклонилась, положила руку на мое колено и долго не спускала с меня глаз, будто хотела запечатлеть в памяти мое лицо.

— А ведь ты здесь и останешься, — вдруг сказала она. Мэрвин произнесла это тихо, но в ее словах я почувствовал непоколебимую уверенность, не допускающую ни другого их толкования, ни возражений.

— Да, если ты тоже останешься.

— Бог знает, почему ты такой, но ты никогда не говоришь ничего неправильного, даже здесь, даже сейчас.