Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

— Подожди, Биль, — остановил я его. — Ведь мыло-то моет совсем не поэтому. Дело вовсе не в присутствии щелочи, а в наличии жиров, превращающихся в эмульсию.

— Бог мой! — воскликнул Биль, присев на край стола. — Откуда ты выкопал такую премудрость?

— Вычитал в энциклопедии, наверху, в справочной библиотеке.

Мэрвин взглянула на Биля и нахмурилась.

— Послушайте, вы что, сочинить сочинили, а навести какие-нибудь справки не удосужились?

— Да, но я думал, что справки наводили вы. Одну минутку… Одну минутку… В нашем предложении ничего не меняется. Вот как оно теперь будет звучать.

Биль посмотрел на потолок и глубоко вздохнул.

— В течение многих лет и столетий химики и фабриканты мыла повсеместно исходили из ошибочной теории, будто моющие свойства мыла объясняются наличием в нем свободной щелочи. Современная наука открыла истину. Ведущим химикам теперь известно, что мыло моет благодаря эмульсации, не причиняющей вреда ни нежной коже рук, ни самим тканям. Вот почему химикам Коуза удалось изобрести мыло, обладающее огромной эмульгирующей силой, основанной на секретном свойстве, которое они назвали Эмул… Ну как, Мэрвин? Сразу бросается в глаза — Эмул! Мыло Коуза содержит много Эмула. Вот почему мыло Коуза моет так хорошо.

Наступило краткое молчание. Мэрвин взглянула на Биля и вздохнула.

— С помощью языка вы можете выкарабкаться из любого положения, — сказала она.

Этот эпизод показывает, каким быстрым умом обладал Биль и почему я прав, утверждая, что он замечательная личность и благородный человек, ибо он не замедлил сообщить Балларду, что в свободное время я до тонкостей изучил теорию производства и действия мыла. С того дня ко мне стали относиться в конторе, как к равноправному члену коллектива. Больше того, сразу же после совещания, происходившего в кабинете Балларда, где все еще были разбросаны таблицы, диаграммы, коробки и куски мыла, Баллард удостоил меня беседой.

— Пулэм, — заявил он, — я буду теперь называть вас Гарри, если вы не возражаете. Я буду называть вас Гарри, поскольку вы доказали сегодня, на что способны. Вы теперь частица нашего коллектива. Вы когда-нибудь задумывались над тем, как, в сущности, проста всякая великая идея?

— Нет, сэр.

— Ну, я, конечно, играю словами. Понимаете, просто играю. Мы первыми вникли в подлинную суть мыльной кампании и по существу первыми вникли в суть вопроса, почему же мыло все-таки моет. Ваш друг Биль Кинг подал общую идею, хотя, по правде говоря, она и раньше мелькала у меня в голове. Но нет, нет, я честно отдаю ему должное! Мисс Майлс сформулировала идею о химиках, открывших нужную формулу (кстати, химики Коуза действительно трудятся очень упорно), а вы выдвинули предположение, что мыло эмульгируется. Я и мистер Кауфман окончательно отработали все эти предложения и объединили их в одно целое. Другими словами, нам передали мяч, и мы забили его в ворота. Да-с, вы доказали, на что способны.

Я понимаю, что, играя словами, мистер Баллард и сам-то не всегда принимал себя всерьез. Так уж люди говорили в те дни, а возможно, говорят и сейчас. Знаю только одно: с того момента, когда он сказал мне, что отныне я являюсь частицей коллектива, мне стала нравиться контора Балларда.

Я начал понимать, что нельзя продать мыло, если не наделить его каким-нибудь уникальным свойством, способным привлечь потребителя. Более того, прошло немного времени, и покупатели убедили себя, что мыло Коуза действительно обладает теми таинственными, скрытыми особенностями, которыми наделило его их собственное воображение. Я убежден, что сам Биль безоговорочно поверил, будто химики фирмы Коуза после многих лет упорной работы открыли неорганический элемент Эмул. Чем больше он разговаривал на эту тему, тем сильнее верил в Эмул. С удовольствием вспоминаю, что именно я придумал лозунг, напечатанный на рекламе под словом «Коуза»: «Мыло завтрашнего дня — сегодня». Мне доставляет удовольствие и сейчас, взглянув на плакат, убедиться, что этот лозунг по-прежнему украшает рекламу, однако иногда мне кажется, что моя работа в конторе Балларда — всего лишь сон.

По мере того как весенние дни сменялись летними, я, сам того не замечая, стал встречаться с Мэрвин Майлс все чаще и чаще. Мы проводили время так, как я потом уже ни с кем не проводил, — катались в старомодном двухместном экипаже по Центральному парку, совершали прогулки на лодке по озеру. Позднее я купил небольшой автомобиль и возил ее на пляжи Лонг-Айленда. Прошло еще немного времени, и Мэрвин начала беспокоиться о моих костюмах. Она выбирала для меня галстуки, заставила заказать три летних костюма и ходила со мной покупать корзинку для пикников, чтобы во время воскресных прогулок за город мы могли брать с собой свой собственный завтрак. Я даже не замечал, насколько необходимой она стала для меня. Я вообще не думал об этом до того уикэнда в июле, когда взял свободный день, намереваясь навестить семью в Норт-Харборе. Впервые после приезда в Нью-Йорк я собрался повидать своих родителей. Мэрвин многое знала о них по моим рассказам, и я помню, что она сказала мне, когда перед отправлением на ночной поезд мы обедали на одном из балконов прежнего «Парк-авеню отеля». Она, кажется, заметила, что я рад предстоящей поездке.