Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

— Ему надо что-то сказать вам, — объяснил сержант Брукс. — Он, черт возьми, с минуты на минуту загнется.

Несколько раньше нам удалось перетащить часть раненых в подвал. Среди них был и капитан Роуле. Он сидел, прислонившись к стене, его лицо покрывала зеленоватая бледность, бинты из индивидуального пакета на волосатом животе пропитались кровью. Единственный оставшийся в живых санитар сидел на корточках около него.

— Этот сукин сын не дает мне воды, — пожаловался капитан Роуле.

— Сэр, вам нельзя сейчас пить воду, — ответил я.

— Ради бога, ведь я же знаю, что умру! Дайте мне воды!

Я подал ему фляжку санитара.

— Спасибо, — поблагодарил капитан Роуле. Потом он поинтересовался, как ведут себя люди, и передал мне письмо с просьбой отправить его жене. — Вы должны выбраться отсюда, — проговорил он, — но я не хочу, чтобы кто-нибудь потом сказал, что мы отступили без приказа. Кое-кому за это основательно влетит. Перед тем как перевести роту на эту позицию, я заявил полковнику, что мне нужен письменный приказ. Вот он, спрячьте его. Не позволяйте никому болтать, будто мы оказались здесь в результате моего ошибочного решения. Возьмите приказ.

Он передал мне лист бумаги, и я спрятал его в карман.

Роуле, видимо, почувствовал облегчение, вручив мне эту бумагу, и приказал вернуться на свое место, но не успел я сделать несколько шагов, как он снова позвал меня.

— Я не раз думал, — заговорил он, — почему вы стали таким ничтожеством. Единственное объяснение состоит, пожалуй, в том, что так уж вас воспитали. Но вы еще сумеете выправиться, Пулэм, только надо быть попроще. Поменьше этой дурацкой фанаберии. Пожмите мне руку.

— Я, пожалуй, понял, что вы хотите сказать. Извините меня.

— Никогда не забывайте, что здесь не какой-нибудь проклятый университетский клуб.

После этого разговора отношения с людьми у меня несколько улучшились, мне показалось, что я стал больше понимать их. В ту зиму в батальонной столовой в Кобленце я довольно близко сошелся с майором Гроувсом и многими другими офицерами и однажды, окинув взглядом собравшуюся за столом компанию, подумал, что всего лишь несколько месяцев назад мне было бы трудно чувствовать себя на равной ноге с большинством из присутствующих. Майор Гроувс имел скобяное дело где-то около Остина в Техасе и вечерами за бутылкой рейнского обычно рассказывал о своем заведении. У него был тихий, заунывный голос уроженца Юго-Запада.

— А почему вы, Пулэм, никогда не рассказываете о своем доме? — спросил он как-то.

— Пожалуй, потому, что я просто не умею рассказывать, хотя думать о доме думаю, и часто.

Я вспоминал, как на прощание поцеловал Луизу Митчел, что сейчас казалось мне чем-то невероятным. Мне хотелось спрятать подальше от майора и от остальных все, что касалось дома, не потому, что я чего-то стыдился, а потому, что они все равно бы ничего не поняли. Как раз в тот вечер я получил несколько писем. Одно из них было от матери, она писала о своей работе в обществе Красного Креста и спрашивала, когда я вернусь домой; другое было от отца, и он задавал мне тот же вопрос. Пришло письмо и от Шкипера.

«Я пишу всем старым ученикам, писал он, и тебе в том числе. Главная наша беда — отсутствие новостей. Ты, очевидно, уже знаешь, что Стивенс и Траймбл убиты в Аргоннах. Их имена занесены на Доску почета в актовом зале. Вчера мне дал о себе знать Джо Бингэм. Он сообщает, что Боджо Браун стал инструктором физической подготовки. Пожалуйста, напиши поскорее о себе и сообщи какие-нибудь подробности о войне. Получаемые письма я обычно читаю в актовом зале».

Пришло письмо и от Кэй Мотфорд — ответ на мое, в котором я благодарил ее за присланный свитер.

«Дорогой Гарри, — писала она, — у нас здесь все очень заняты. Свирепствует эпидемия инфлюэнцы, но в общем почти ничего не изменилось». И дальше она объясняла, что именно не изменилось и чем каждый занят. Странно, но ни одно из этих писем не пробудило во мне тоски по дому. Казалось, меня абсолютно не интересовало, что происходит дома.

«Не знаю, слышали ли вы, что Луиза Митчел вышла замуж?» — писала Кэй. Я не слышал, но и эта новость меня не заинтересовала.

— Я совершенно равнодушен к дому, — признался я майору. — Ничему хорошему меня там не научили.

— Пожалуй, домашние теперь и не узнают вас, — заметил майор.

Его замечание встревожило меня, заставило подумать, что и я теперь не узнаю своих домашних. Уже не раз я задумывался, что буду делать, когда вернусь домой.