Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

Появляясь зимой в конторе неизменно в половине девятого утра, мистер Уилдинг аккуратно вешал в углу свое черное пальто и котелок и так же аккуратно ставил под ними галоши. Летом на вешалке появлялась его мягкая желтая соломенная шляпа с обтрепавшейся лентой, похожая на современные шляпы из итальянской соломки. Сразу же после его прихода к нему заходила мисс Джослин в старомодном платье с широкими рукавами; она вручала мистеру Уилдингу пачку писем и обычно оставалась у него с полчаса. Затем он вызывал заведующего отделом ценных бумаг, мистера Уитзерса. Покончив с неотложными делами, мистер Уилдинг откидывался на спинку своего вращающегося кресла и принимался наблюдать, как клиенты перед открытием биржи гуськом входят в зал биржевых операций; ровно в половине одиннадцатого старший клерк мистер Рили вручал патрону написанную четким каллиграфическим почерком сводку с курсом ценных бумаг к моменту открытия биржи. Точно в половине первого мистер Уилдинг отправлялся в свой клуб завтракать, а точно в два часа снова появлялся за письменным столом и углублялся в бюллетень, составленный пресс-бюро, причем дверь его кабинета все время оставалась полуоткрытой. Он почти не принимал посетителей и почти не разговаривал с другими участниками фирмы, а ровно в пять часов его отвозили домой, в Бруклин, где, как говорили, он ложился спать в девять часов вечера. Мистер Уилдинг редко вмешивался в дела конторы, но от него ничто не могло ускользнуть. Он никогда не повышал голоса, но почему-то скорее, чем любой служащий фирмы, казался на своем месте и проявлял большую осведомленность, чем все остальные.

В течение первых двух недель одна из моих обязанностей в конторе состояла в том, чтобы ровно в одиннадцать часов приносить мистеру Уилдингу пинту молока и две галеты. Мистер Уилдинг опускал газету на колени, тихим голосом справлялся о состоянии дел на бирже, потом говорил: «Спасибо, Гарри», — и снова брался за газету. Хотя ни о чем другом мы обычно не разговаривали, после двух недель у меня сложилось впечатление, что мистер Уилдинг сумел хорошо узнать меня.

«Мистер Уилдинг хочет…», «Мистер Уилдинг полагает…» — часто слышалось в конторе, но я так и не мог понять, как и кто мог знать, чего хотел или что полагал мистер Уилдинг.

В то время когда я начал работать в фирме, новичкам обычно платили триста долларов в год. Хотя, казалось, сам воздух в конторе был пропитан деньгами (как раз в те дни стали резко повышаться цены на акции фирм, выполнявших военные заказы), мы, новички, работали не за страх, а за совесть, не думая о деньгах. В конторе нас, начинавших в тот год свою карьеру, было шестеро — все выпускники Гарварда и все с хорошими связями. Утром каждый из нас получал список лиц, как правило, очень несговорчивых, уже не раз отвергавших настойчивые предложения других служащих фирмы, и отправлялся соблазнять их ценными бумагами, которыми в тот момент занималась наша фирма. Вместе со списком мы получали и подробное описание самих бумаг, причем предполагалось, что мы должны назубок знать все достоинства нашего товара. Целый день мы ходили из конторы в контору в деловом районе города, но я бы не сказал, что это занятие можно было назвать работой.

Если мне и удалось в то лето продать кое-какие ценные бумаги новому клиенту, то это событие не запечатлелось у меня в памяти. Зато я сделал настоящее открытие, когда убедился, как много, оказывается, у меня связей по линии семьи и как обширен круг знакомств отца.

— Здравствуйте, — говорили мне. — Значит, вы сын Джона Пулэма?

Я бы чувствовал себя гораздо лучше, если бы сумел убедить какого-нибудь нового клиента купить хоть одну ценную бумагу. Как-то я заговорил об этом с мистером Уитзерсом, но он ответил, что со временем все придет. Лет десять назад мистер Уитзерс играл защитником в команде Гарвардского университета и все еще сохранял прежний боевой дух. Когда он инструктировал в своем кабинете коммивояжеров по продаже ценных бумаг, голос у него становился, как у сирены; мистера Уилдинга он называл в таких случаях «дядей Фрэнком».

— Так вот, — говорил он, — эти четырехсполовинные процентные облигации продать будет трудновато, однако дядя Фрэнк хочет продать их, и как можно быстрее. Так что — подтянитесь, и марш по клиентам!

Он говорил и многое другое, в его словах было много здравого смысла, но я не успевал улавливать всего, подолгу обдумывая каждую его фразу. Опытные коммивояжеры направляли свои стопы в банки и страховые компании, о которых было известно, что они не прочь кое-что приобрести. Неофитов же безжалостно гоняли куда придется — как говорилось, ради их же собственной пользы. Было во всем этом что-то от спартанской системы воспитания.