Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

Оркестр снова заиграл, и Кэй пожала плечами.

— Что ж, если вы настаиваете… — сказала она. — Этот ваш друг, Биль Кинг, остановился у вас? Ужасно интересный юноша!

— Еще бы.

— Гарри, способны вы все-таки чувствовать такт?

— Извините, Кэй.

— А что-нибудь другое вы можете сказать?

— А что бы вы хотели услышать?

— Что-нибудь. Все, что угодно. Вы читаете газеты? Вам известно, что Франция объявила войну Германии?

— Известно. Я думаю, что французы вздуют немцев.

Оркестр играл «Ожидая Роберта Э. Ли». Через плечо Кэй я обвел взглядом зал. Луиза Митчел все еще не вернулась.

— Гарри, вы слышите, что я говорю?

— Нет, Кэй. Извините, пожалуйста.

— Пойдемте отсюда, — предложила Кэй и направилась к двери. Я пошел за ней.

— Вы можете остаться здесь! — воскликнула Кэй.

Но я не мог покинуть девушку, пока кто-нибудь не пригласит ее на танец. Кэй спустилась со ступеней, пересекла поляну и направилась к первой метке на площадке для игры в гольф, находившейся на морском берегу. Я шел за ней.

— Сегодня довольно облачно.

Кэй промолчала.

Я вынул из кармана коробку сигарет и закурил. Курение все еще было для меня новым делом.

— Англии придется драться, если немцы вступят в Бельгию.

Кэй не ответила и на этот раз. Она неподвижно стояла и смотрела на море.

— У вас есть носовой платок? — внезапно спросила она.

— Конечно.

— Дайте его мне и уходите.

Я протянул ей платок, Кэй вырвала его у меня из руки и высморкалась. Было так темно, что я не мог разглядеть ее лицо.

— Что такое, Кэй? Ведь я же не сказал ничего грубого, правда?

— Нет, не сказали. Но, пожалуйста, уходите.

— Я не могу оставить вас одну. Если я что-нибудь сказал, Кэй…

— Молчите! Ничего со мной не случилось. Мы сейчас вернемся в зал, и я уйду домой. Пешком.

— В таком случае, и я с вами. Я не могу отпустить вас домой одну.

Мы быстро вернулись в круг света, падавшего с террасы клуба, и, поднимаясь на крыльцо, лицом к лицу встретились с Билем Кингом.

— Я искал вас, — обратился он к Кэй. — Мне хочется потанцевать с кем-нибудь, кто действительно умеет танцевать.

— Пожалуйста, — ответила Кэй и повернулась ко мне. — Вот ваш платок, Гарри.

Позже я часто думал об этой сцене. Биль мог бы пригласить и другую девушку, но он пригласил Кэй, в то время как я стоял на крыльце и недоуменно размышлял, почему он это сделал. Я стоял и смотрел им вслед: Биль обнимал Кэй, и она улыбалась. Потом я направился к бару, находившемуся около раздевалки, в большом зале с тяжелой мебелью в стиле старинной обстановки испанских католических миссий в Калифорнии, остановился на пороге и оглядел комнату. За столом сидело несколько человек в возрасте моего отца.

— Война окончится через три месяца, — донеслось до меня. — Немцы не смогут поколотить французскую армию. Если вы утверждаете, что смогут — значит, вы не знаете французов.

Я стоял и прислушивался к гулу голосов и к музыке, долетавшей в открытую дверь. Невозможно было сказать этим людям, что один мир умер и что перевернута еще одна страница. Я думал о надвигающемся шторме, сквозь который предстояло пройти и Кэй, и Билю, и мне, и всем остальным из нас. Нам предстояло пройти сквозь этот шторм, как поезд проносится сквозь темный тоннель, чтобы вынырнуть на свет в другом конце его и оказаться в совсем ином мире.

В то лето, когда я окончил университет и начал работать в фирме «Смит и Уилдинг», мы с отцом, проводив мать и Мери в Норт-Харбор, остались в Уэствуде вдвоем. Вечерами после ужина отец часто заводил разговор о старом мистере Уилдинге — главе фирмы. В глазах отца он был героем и непогрешимым пророком.

— Фрэнк Уилдинг всегда и во всем прав, — говорил отец. — Я лично не верю, но он утверждает, что весной будущего года мы начнем воевать.

Я так и не узнал, откуда мистер Уилдинг получал свою информацию. У него была какая-то особая система, с помощью которой он приходил к своим выводам, какой-то свой, почти безошибочный метод отбора фактов и их обобщения. Часто мне казалось, что дело тут не столько в логике, сколько в интуиции. Будь я писателем, я бы обязательно постарался нарисовать его портрет, ибо в своем роде он был личностью исключительной, идеалом преуспевающего человека, ныне уже исчезнувшим. В то же время я с интересом спрашиваю себя, не преуспевал ли бы мистер Уилдинг даже и сейчас, если бы был жив и сохранил кое-какую энергию. Во всяком случае, он оказался прав в том смысле, что в конечном счете мы действительно вступили в войну.