Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

— В гостиной нашего номера в отеле «Салгрэйв».

Нашлось бы немало причин, почему мне не следовало бы принимать ее предложение. Во-первых, я должен был вернуться домой и развлекать Биля; во-вторых, мне, очевидно, полагалось заехать куда-то за Глэдис. Но вместе с тем я не видел никаких серьезных оснований ответить отказом, тем более что страстно хотел побыть с Мэрвин.

— Ну что ж, с удовольствием, если в этом нет ничего дурного.

Я никогда не представлял себя обедающим с глазу на глаз с чужой женой и задавал себе вопрос, что скажу Кэй, но потом решил, что можно вообще ничего не говорить.

— Я знала, что ты так, и ответишь! — воскликнула Мэрвин. — Конечно, тут нет ничего дурного, дорогой. Пойдем отсюда, — сказала она и взяла меня под руку. Будь на ее месте Кэй, она бы сейчас же посоветовала мне не говорить глупостей, однако Мэрвин и Кэй всегда были разными людьми.

— Мы можем взять такси, — заметил я.

— Не нужно нам такси. Адольф ожидает у подъезда. Джон велел ему подать сюда.

Потом я оказался в машине рядом с ней; на ноги нам набросили плед, и Мэрвин сняла шляпу.

— Боже, как я рада, что вырвалась оттуда! Дорогой, ты помнишь, как встретил меня когда-то на вашей машине?

— Вместе с Патриком. Помню.

Ах, зачем только она заговорила об этом! Воспоминание о той встрече все еще вызывало у меня боль. Некоторое время мы молча сидели в темноте, наблюдая из машины за проносившимися мимо огнями. Я думал над тем, как произнесла она слово «дорогой». В минуту встречи это слово прозвучало по-иному. Сейчас же она сказала «дорогой», как могла бы сказать сестра, очень ласково, но не так, как в первый раз.

— Ты помнишь, как я читала тебе стихи?

— Да.

— Тебе всегда нравился Теннисон, и я никак не могла заставить тебя полюбить настоящую поэзию.

— Я все еще люблю Теннисона.

— «Пой, горн, пой», — продекламировала Мэрвин. — Ты помнишь: «Пусть дикое эхо летает. Пой, горн, пой, а эхо в ответ умирает».

Голос у нее был все тот же — музыкальный и чистый.

— Это очень печально, а мне хотелось бы услышать что-нибудь не такое грустное.

— Что ты! Тут нет ничего печального. Возьми меня за руку, дорогой.

Я нашел под пледом ее руку. Я понимал, что это нехорошо, но все же крепко сжал ее.

— Странно, правда? — проговорила Мэрвин.

— Правда.

— А ведь нам нужно так много сказать друг другу. Как тем охотникам, что оказались «снова дома».

— Да, — ответил я, однако мы продолжали сидеть молча, держась за руки. Я помнил стихотворение, о котором говорила Мэрвин. После разлуки с ней я редко читал стихи, и сейчас они навевали на меня грусть и умиротворенность, чего я вовсе не жаждал, охваченный радостью встречи.

Зато в отеле «Салгрэйв» ничто не давало повода для печали. Вестибюль был заполнен толпой иэльцев, толкавшихся вокруг кадок с пальмами, и от меня не укрылись взгляды, которые они бросали на нас. Я пожалел, что не одел ничего получше, чем моя енотовая шуба, но тут меня отвлекла другая неприятная мысль. Я не хотел, чтобы Джон Рэнсом платил за наш обед, и прямо сказал об этом Мэрвин, однако она лишь рассмеялась. Поднимаясь вместе с ней в лифте на пятый этаж и ожидая, пока она найдет в сумочке ключ и откроет дверь, я чувствовал себя возбужденным и вместе с тем виноватым. Мне хотелось надеяться, что никто из моих знакомых не увидит меня здесь, а если и увидит, то не истолкует неправильно мое появление в отеле вместе с Мэрвин. На ум мне приходили всякие рассказы о специальных детективах при гостиницах, но я не мог поручиться за правдоподобность слышанного, потому что никогда не видел ни одного такого детектива. И хотя смутное беспокойство не покидало меня, в общем-то мне было безразлично, есть они тут или нет.

— Входи, — пригласила меня Мэрвин и закрыла за мной дверь.

Мы оказались в гостиной, убранной с характерной для некоторых отелей тяжеловатой роскошью. Ее обстановку составляли кушетки, кресла и столы того декоративного стиля, который был в моде лет двадцать назад. Мне показалось, что я уже не впервые вхожу в такую комнату, и тут же вспомнил, когда я видел нечто подобное. Гостиная почти ничем не отличалась от гостиной того номера, где мы с Кэй провели нашу первую брачную ночь.

— Ну вот мы и пришли, — сказала Мэрвин.

— Да, вот мы и пришли.

Мэрвин бросила свое манто на кресло, а я положил свою шубу рядом. Мне хотелось придумать и сказать Мэрвин что-нибудь остроумное и забавное, но голова у меня, словно страницы записной книжки, была наполнена одними воспоминаниями. Заметив, с какой резкостью и решительностью Мэрвин швырнула манто на кресло, я невольно вспомнил о тех временах, когда она с запозданием приходила на работу в контору Балларда, и о том, как мы возвращались к ней на квартиру после обеда и театра. Как только она снимала пальто, я тут же целовал ее. Спрашивая себя, помнит ли она об этом, я искал, что сказать, чтобы отвлечься от собственных мыслей, и хотел, чтобы Мэрвин поскорее заговорила сама. Но она молчала. Мы стояли, безмолвно глядя друг другу в глаза.