Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

Она думала о том же, о чем думал я, и не побоялась открыто высказать свои опасения.

— Возможно, каждый на нашем месте чувствует себя точно так же, Кэй. Может быть, миллионы и миллионы людей испытывали то же самое. — Я обнял ее и поцеловал. — Не беспокойся, все будет хорошо.

— Дорогой, — сказала Кэй, и я опять поцеловал ее. — Я не хочу казаться глупой, но, наверное, таковы уж все девушки.

— Нет, ты вовсе не глупая.

— Мне хорошо, пока ты со мной. Ты не оставишь меня, правда?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— И пока читаешь, оставишь дверь открытой?

— Да, конечно.

— Дорогой, это, разумеется, мелочь, но ты не мог бы забыть раз и навсегда это свое «конечно»?

— Что ты, Кэй! Конечно!

Мне всегда кажется, что когда бы я ни захотел остаться наедине, почитать или подумать, все другие члены семьи нарочно разыскивают меня, чтобы помешать. В нашем доме в Норт-Харборе наверху была комната, считавшаяся моей; комната имела всего одно окно — над черным входом в дом, — выходившее на покрытый решетчатой крышей дворик для сушки белья. Я никак не мог понять, чем могло мое убежище привлекать еще кого-нибудь, кроме меня, но как только я заходил сюда, вслед за мной немедленно появлялись все остальные. Здесь стоял старинный письменный стол, тот самый, что находился когда-то в моей комнате в общежитии университета, — в нем я держал чековую книжку и кое-какие бумаги. Обстановку дополняли кресло, радиоприемник и шкаф — теоретически мой, а практически наполовину набитый старыми вечерними туалетами Кэй, судьбу которых она никак не могла решить — не то отдать кому-нибудь, не то оставить себе. Живя в Норт-Харборе, особенно во время отпусков, я обычно пытался уединиться в этой комнате, чтобы почитать газету или оформить счета для оплаты.

Мне надо было оформить счет профессионального теннисиста из «Харбор-клаб» на сумму в шестнадцать долларов пятьдесят центов — плата за уроки, которые он давал Джорджу. Вынув чековую книжку, я обнаружил, что не помню, какое сегодня число, ибо дни, когда я не работал в конторе, как-то сливались один с другим. Взглянув на настольный календарь, я прежде всего установил, что сегодня четверг. Календарь прислал мне школьный товарищ Боб Ридж, и на его металлическом основании имелась надпись: «С наилучшими искренними пожеланиями — Роберт Ридж, „Страхование жизни“»; ниже шли выдавленные на металле слова: «Помни, как летят дни». Дело происходило в четверг, в конце августа 1939 года в половине десятого утра; день стоял солнечный и теплый.

Сидя в комнате, я слышал, как внизу ходит поденщик Джерри, вынося мусор и золу, и на веранде кухни горничные ссорятся по поводу Ирландской республики. Я выписал чек и написал на конверте адрес.

До двенадцати часов, когда нам с Кэй предстояло пойти на пляж, дел больше не было, и у меня мелькнула мысль приступить к составлению своей биографии. Я много размышлял о ней, но каждый раз добирался только до момента женитьбы на Кэй.

Последующие годы не казались мне заслуживающими особого упоминания. Я и сам не мог понять почему. Казалось бы, именно в последние годы я окончательно устроил свою жизнь, и тем не менее писать о них было нечего, они как бы столпились на узком пространстве, гораздо более узком, чем предшествующий период. Мне захотелось найти что-нибудь такое, с чем можно было бы сравнить мою жизнь. Я выглянул во дворик, где сушились мои сорочки вперемежку с бельем Джорджа и Глэдис и нижними юбками и теннисными костюмами Кэй; понаблюдав, как они, развеваясь на веревке, образуют пестрый, замысловатый узор, покорные прихоти ветра, как покорны прихоти судьбы все мы, кто наденет их после глажения, — я, Кэй, Джордж и Глэдис, я нашел, с чем сравнить мою жизнь. Боб Кэррол приносил с собой на вечеринки большой аккордеон и наигрывал на нем разные старые мелодии. Иногда я замечал, как плотно сжимаются мехи с одной стороны и как сильно растягиваются с другой; создавалось впечатление, что музыка, выжатая из одного конца аккордеона, наполняет другой. Вот такой представлялась мне и моя жизнь. Окончание двадцатых годов и тридцатые годы напоминали плотно сжатую, немую часть аккордеона, а предыдущие по-прежнему звучали какой-то музыкой. Возможно, что все последующее было гораздо важнее и только казалось незначительным, потому что я вырос и потому что привык к своему новому положению. Я, например, заранее знал, что в том или ином случае скажет Кэй и что отвечу я. Вероятно, по мере того как вы становитесь старше и умнее, события минувших лет как-то мельчают в вашей памяти, но в те дни, когда я знал Мэрвин Майлс и обручился с Кэй, я еще не постиг этой истины. Вот почему тот период моей жизни всегда кажется мне таинственным и волнующим.