Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

— Ах. Она… пусть она знает, что я глубоко… что её музыка очень тронула меня…

Артём переводил, нервы Блейеля трепетали, но он держался.

— …хотя я ещё ни разу не слышал ничего подобного.

Лёгкая, почти робкая улыбка высветилась на её лице.

— Она рада, что шорская культура находит отклик в такой далёкой стране, как Германия.

— И я благодарю её от всего сердца. За это невероятное событие. И — и сердечно желаю ей всего самого доброго.

Он залился краской. Слегка поклонившись, он уже хотел идти. Артём тронул его за рукав.

— Диск–то купишь?

— Ах, точно. Конечно!

У дисков не было ни книжечки, ни обложки, самодельные болванки лежали в голых пластиковых коробочках.

— Я сказал ей, что без автографа ты не уйдёшь.

Блейель сильно подозревал, что переводчик выставил его назойливым дурачиной. Но во взгляде певицы он не увидел ни насмешки, ни нетерпения. Она попросила у брата фломастер и, улыбаясь, медленно, очень аккуратно подписала его диск. Когда она закончила, он пробормотал «большое спасиба» и протянул ей руку. Она опешила, но тут же заразительно расхохоталась и ответила на рукопожатие. Он заглянул ей в глаза и тихо–тихо, так, чтобы никто, кроме неё, не услышал, сказал по–немецки: «для меня это было огромное чудо».

И, хотя за ними уже роптала очередь, Артём ещё что–то с ней обсудил.

— Спросил её, что значит «Ак Торгу».

Они с Блейелем (у него дрожали колени) снова вышли на асфальт, в клубы шашлычного дыма. Хор на сцене затянул ликующий припев, публика подпевала. Над площадкой возбуждённо носилась стайка воробьев.

— Ну и?

— Белый Шёлк.

— Белый Шёлк. Вот как. Надо же. То есть, звучит совершенно по–другому.

— Матвей Карлович, у тебя немного нездоровый вид. Чего бы тебе сейчас…

— Может, всё–таки живого пива? — перебил его Блейель и бросил последний взгляд на рой людей под деревьями. Он не хотел выглядеть нездоровым. Он не хотел говорить о том, что только что ощутил. Он вообще не хотел ни о чём говорить, да и пива ему на самом деле вовсе не хотелось. Он хотел отдаться восхитительному чувству, переполнявшему его.

Неужели правда? Он не знал. Он вообще ничего больше не знал. Только то, что с ним произошло нечто небывалое. Он не просто восхищался певицей, как свежеиспечённый поклонник её творчества. Нет, то, что он испытывал теперь, шло намного дальше подобного преклонения. Не оставалось никаких сомнений: Матиас Блейель по уши влюбился.

А как же Илька?

Да, Илька.

С Илькой всё было совершенно по–другому.

Уроженка севера Германии, умница, которая ему столько всего показала и открыла. Он ей восхищался и, конечно, считал её недоступной (и как это её теперь занесло в Мюнхен) [13] Существует некое противостояние между жителями севера и юга Германии, северяне считаются более открытыми и интеллигентными, южане — консервативными и религиозными. ; а потом не мог поверить своему счастью. Они познакомились на званом ужине, он, Блейель, всего лишь робкий, нудный тип из Бадской Сибири, в ту пору намного более робкий и нудный, чем теперь — рот он открывал только на работе, по работе. И всё–таки они сразу разговорились. И так вышло — то немногое, что он произнёс, попало точно в цель. И он знал, что когда все стало серьёзно, её друзья недоумевали: ну что она в нём нашла? И даже знал, что она на это отвечала: «в нём есть что–то волшебное». Волшебное, это в нём–то. Он вспомнил, как во время второго отпуска на Балтийском море делал ей предложение — сгорая от стыда, что–то мямлил. Можно даже сказать, ей пришлось суфлировать. И всё же, Илька, при всём восхищении и благодарности, при всей любви, тоске и отчаянии — с Илькой было совершенно не то, что теперь; даже тогда, когда ни о каком тупике не шло и речи. Не было такого внезапного, всеобъемлющего потрясения. Не было такой слепой уверенности, не нуждающейся в доводах рассудка. Не было этой музыки. Блейель осторожно пригубил пиво и сразу захмелел.

В гостинице женщина–портье помахала проштампованным листком. Его регистрация. У гостя слипались глаза, но Артём был в великолепном расположении духа.

— Я ей сказал, что ты ночевал у меня. Теперь она думает, что ты голубой. — Он выдержал паузу, Блейель непонимающе на него посмотрел.

— Нет, ерунда, она вообще не думает. У неё есть работа, так зачем ей думать. Точно как моя сестрица. Так я попрошу её продлить на следующие три дня, идёт?

Блейель сглотнул.

— Может, сразу возьмем неделю?

— Ты же в среду улетаешь.