Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

Блейель испугался.

Её голос — низкий, сдавленный, хриплый, ненастоящий — как будто его для дикого, чудовищного эффекта пропустили через синтезатор. Может быть, ей дали сломанный микрофон? Но остальные зрители вели себя нормально, значит, так всё и задумано. Блейель не сказал бы, что ему нравится это пение. Но содрогался он вовсе не из–за отвращения.

— Артём, извини, пожалуйста, а как она это делает?

Невольно он понизил голос до шёпота. Но Артём его понял.

— Горловое пение. В наших краях не редкость. Только я не знал, что и женщины тоже так поют. Но я уже говорил, к своему стыду, я совершенно не разбираюсь в наших народностях.

— К этому надо привыкнуть.

— Что?

— Я сказал, к этому надо привыкнуть.

— А-а. Ну, может, ещё и привыкнешь.

Слова Артёма, дружелюбные, как обычно, застигли Блейеля в странный момент: Невнятное содрогание перешло в мурашки. В жутком сдавленном пении он услышал нечто, что глубоко его тронуло. В мрачных звуках, которые постепенно проникали в душу, вместо угрозы он расслышал тоску. Он вспомнил Сонину песню по пути в Подъяково, обернулся, но Соню не увидел — и снова повернулся к сцене, чтобы ничего не пропустить. Теперь он видел лицо певицы, насколько это было возможно с десяти метров. Глаза её были закрыты, волосы скрывал убор. На фарфоровую куколку совсем не похожа, это точно, крепкая азиатская красавица, с полными губами и широким лбом. Несколько тактов звучала только её лютня. Потом она запела снова, не горлом, а обычным, грудным голосом. Та же мелодия, но выше, жалобней. В конце песни она снова вернулась к потустороннему рыку. К последним тактам примешался тот же вой, что и в начале. Блейель заметил, что дрожит всем телом.

Он не считал себя знатоком музыки, вовсе нет, но и не совсем уж безграмотным. В юности он кое–как играл на фортепиано, а в те два года, когда он особенно страдал от одиночества, пристрастился к тяжёлому металлу. Если он теперь слушал радио, то обычную поп–музыку, а когда сам включал что–нибудь, предпочитал барокко. Последний его осознанный контакт с этническими звуками был диск «The Rhythm of The Saints» Пола Саймона.

Со стаканом в руке аплодировать было неудобно, поэтому он поставил его на землю. Что это со мной происходит, подумал он. Именно здесь и сейчас, такое, такое… явление. Как же так? Случалось, у него бегали мурашки от музыки. Но ведь не от такой же.

Он подумал, потрясло ли это кого–нибудь так же, как его. Может быть, это творилось только с ним. Может быть, остальные и не почувствовали колдовства, которым повеяло на него от песни этой женщины.

— Артём!

— Да, Матвей Карлович?

— Ты знаешь, как её зовут?

— Да, погоди. Кажется, я запомнил. — Он театрально почесал бородку. — Ак Торгу. Только не спрашивай, что это значит, это по–шорски.

— А поёт она?

— Тоже по–шорски.

— Будь добр, повтори её имя.

— Ак Торгу. Два слова, хоть звучит и как одно. Ак, Торгу. Ударение на «у».

К этому надо привыкнуть, подумал Блейель и обрадовался, что улыбается от удивления.

— Странно. Мне… я только теперь в первый раз почувствовал, как же я всё–таки далеко. В совершенно другом мире. Знаешь, мне кажется, я только теперь приехал по–настоящему.

— Вот как? И на что больше похоже, на результат или на начало?

— Не знаю. — Блейель не любил фраз, похожих на путеводитель по жизни. К этой неприязни его приучила критичная Илька. Он нагнулся за стаканом (Артём понял и отвернулся), и повторял про себя имя певицы, пока не кончился проигрыш к следующей песне.

Теперь она стояла на сцене. Платье колыхалось у её щиколоток, но руки были открыты, и в правой она держала небольшую чёрную плеть, словно свитую из волос трёх танцовщиц. Но сами танцовщицы снова подскочили, закрутили косами и сопровождали песню Ак Торгу ударами в бубен и потусторонними звуками.

Она переходила от одного голоса к другому, но не всегда в одной песне; несколько она спела высоким, сильным грудным голосом. Тогда Блейелю слушалось легко. Но и рокочущее горловое пение уже его не смущало. Наоборот. Он слушал и чувствовал себя хорошо и свободно. Образ, и тёмный, и светящийся, чарующий, казалось, приоткрыл перед ним врата в другой мир, о котором он до сего дня и не подозревал, необычайно притягательный мир. И он искренне восхищался, хотя и не понимал ничего. Не то чтобы совсем ничего, кое о чём можно было догадаться. Между песнями она говорила по–русски, и он улавливал слова «Шория» и «шорский». Наверняка эти песни рассказывали о шорском народе, его обычаях, духах. А ещё — о стародавней мудрости и печали.