Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

Блейель подошёл к семерым с заострёнными головами и угловатыми, слегка перекошенными лицами, стоящими у кривой изгороди в траве. Они производили впечатление скромных духов, не зазнаек — вырезанные из грубых досок, укутанные в лохмотья. Зато на роскошном фоне реки.

— К примеру, этих семерых когда–то увидела во сне женщина коренной народности, вместе с заданием найти для них подходящее место. Так написано на табличке.

— Значит, эти… — слова никак не хотели срываться с губ, — коренные народности всё ещё верят в духов?

— Ну да. Духи, колдовство, шаманы, всё это здесь ещё есть. В оградке, под официальным контролем. В отличие от нашей знаменитой православной церкви, которая повсюду лезет без спросу.

Блейель ничего не ответил. Он не особенно интересовался религией, но и не отрицал её. И он не знал, как относиться к тому, что комментарии Артёма становились всё неформальнее.

— Кстати, о духах, — переводчик снова подошёл к лестнице, прищурил глаза от солнца и обеими руками подобрал волосы назад, как будто хотел собрать их в хвост, — пойдём–ка к сцене, Матвей. Сейчас начнется то, что может тебя заинтересовать. Остальные, наверное, уже там.

Толчея разъединила их с Соней и Карповыми, когда они шли к скале. Блейель сомневался, что ему понравится концерт — чем дольше он находился в лесу, тем сильнее его донимала мошка. Почти невидимые, но быстрые, как стрелы, твари, и когда он останавливался, становилось совсем худо. Перед выездом он смазал лицо, шею и руки специальным кремом из аптечки Галины Карповой, но безрезультатно.

— Потом привыкнешь, — заявил Артём. Блейель сдержал ответ, что это «потом», должно быть, займёт не одну неделю.

— Может быть, тебя утешит живое пиво?

— Как это — живое?

— Ну, так мы, остряки, называем разливное пиво, из бочки. Правда, красиво? Вон там, видишь, надпись — « живое пиво» . — Он указал на табличку над палаткой, где вилась длинная очередь. — Пиво вообще внесло огромный вклад в поэтизацию русского языка. Например, бутылка с отбитым дном, которой молодые люди традиционно режут друг друга по субботним вечерам, называется «розочка».

От мысли о пиве у Блейеля снова заныла голова. Но он не захотел показаться невежливым.

— Вообще–то я бы лучше попробовал квасу.

— Ого.

Артём, казалось, удивился. Блейель пояснил, что и сам не знает, как до такого додумался, но вроде бы о квасе довольно часто упоминалось у Гоголя.

— Только посмотрите. До сегодняшнего дня наши бессмертные классики бередят умы, в том числе и умы иностранцев.

Пока они осторожно несли пластиковые стаканы из сутолоки у палатки с напитками, начался концерт. Сцена была простейшей, сколоченной из досок, с жёлто–зелёным тентом вместо крыши. Три девушки танцевали — средняя взмахивала пёстрыми платками, а две других колотили в большие, тёмного цвета бубны. Всё–таки я в Азии, подумал Блейель, посмотрев на их лица и чёрные косы. Правой рукой он механически отмахивался от мошки, в левой держал стакан. Напиток разочаровал — как солодовое пиво, не в его вкусе. Он начал разглядывать публику, скучившуюся на заасфальтированной площадке перед сценой и под ближними деревьями. Скоро он заметил Соню. Она возвышалась над толпой и фотографировала, должно быть, забралась на камень или на перила.

— Твоя сестра!

Артём кивнул, и Блейель почувствовал групповой импульс, — думаешь, Люба с Натальей тоже здесь?

Переводчик помотал головой. — Они же в лавке.

— В бюро?

— Ну да.

Как глупо. Вообразил, что выходные теперь у всех, как и у него. Конечно, по субботам магазины тоже работают. Он постеснялся выкинуть стаканчик с квасом в урну, через силу глотнул ещё. Три девушки на сцене окончили танец, принесли стул с высокой спинкой из берёзовых веток, украсили его цветными платками и большой коричневой шкурой. Барабанщицы заколотили быстрый ритм. На сцену поднялась четвёртая девушка, постарше, и, выпрямившись, села на стул. Длинное серебристое платье, волосы спрятаны под тёмным убором. На коленях она держала струнный инструмент, вроде лютни, с небольшим овальным корпусом и тонким грифом. Она тронула струны, и бубны замолчали, девушки расселись позади. Такт эхом повторял ритм бубнов. Как размеренная, тихая капель. Блейель подумал, что такая музыка не перекроет гвалт публики, и попытался разглядеть лицо женщины. Но она наклонила голову, и он видел только высокий колпак. Как будто издалека, раздался протяжный вой, наверное, от трёх девушек. Когда вой утих, женщина запела.