Оксана Даровская - Браво Берте

Направляясь к своей скамейке, она лишний раз утвердилась в мысли: «Правильно, что я игнорирую эту медицинскую дурь. Мертвому припарки, только срам один. И общественную храповню правильно обхожу стороной». Храповней она именовала соседнюю с «кислородной» комнату ароматерапии, где особо слабые пансионеры проваливались в сон в креслах.

Подстелив взятую на выходе из корпуса газету, Берта устроилась на скамейке. Подумала о благородстве Натальи Марковны, ее бесконечном терпении к рьяным жалобщикам, требующим назначения неограниченного числа процедур. Что спасает ее, столь впечатлительную и тонкую, от раздражения? Чувство юмора? Возможно, и так. Берта вспомнила одну из шуток доктора и рассмеялась. Самые эксцентричные пансионеры на приемах предпочитали пускать в ход ладони (охлопывали себя с головы до ног: «Здесь, здесь, еще здесь болит, доктор»), Наталья Марковна называла их демонстрации «цыганочкой с выходом».

Берта огляделась по сторонам, заметила, как осел и посерел снег, с облегчением выдохнула: «Уфф, наконец-то кончился чертов високосный февраль. Здравствуй, март». Сквозь лысые кусты хорошо проглядывалась территория интерната, в том числе аллея, идущая от главных ворот. Берте показалось, от ворот отделилась фигура Катерины: «Странно, в будний день, утром, без звонка, с чего бы? Не-ет, не она». Берта неотрывно вглядывалась в приближающуюся фигуру: «Да нет, она». По Катиной походке и общему облику было заметно – что-то стряслось.

– Я здесь, Катиш, – помахала Берта рукой поверх кустов.

Катя пробралась к ней сквозь кусты, села рядом, равнодушно сказала:

– Меня отчим изнасиловал.

Берта оторопела и спросила первое, что пришло в голову:

– Кирилл знает?

Катя отрицательно помотала головой.

– Правильно, ему незачем это знать. Нам не нужна его жалость, нам нужна его любовь. Ни в какую полицию ты, конечно, не пошла?

– А ты бы пошла?

– И я бы не пошла. Пользы никакой, только изведут идиотскими вопросами.

– Я думала зарезать его, Берта. Я и сейчас хочу.

– Нет, девочка, теперь нельзя. Если бы сразу, могло бы подпасть под состояние аффекта. А теперь поздно, в тюрьму посадят, только и всего. Подумай, стоит ли садиться за эдакую пакость? Потом, разве бы ты с ним справилась? Куда бы труп дела? Мать знает?

Катя промолчала. Она сидела, уставившись себе под ноги, упорно раскачиваясь назад-вперед. Берте было мучительно наблюдать ее согнутую в три погибели спину. И тут Берту осенило. Спасти Катю может только танец. Немедленное телесное движение, выброс адреналина, отрицательных эмоций, высвобождение.

– Ну-ка встань, Катерина, распрямись и слушай, что я тебе скажу. – Берта встала, насильно подняла Катю со скамейки, тряхнула хорошенько за плечи. – Сейчас ты будешь танцевать, не удивляйся и не спорь. Да, танцевать! И запомни, ничего смертельного не случилось.

– Ты что, Берта? Я не могу.

– Можешь. Я говорю, можешь.

– Зачем, Берта? Мне холодно… у меня нет сил…

– Я стану отстукивать ладонями ритм, согреешься.

– Это глупо, Берта, понимаешь.

– Нисколько не глупо. Большого пространства тебе не понадобится, хватит этого пяточка. Делай что говорю: подними руки, представь, что у тебя в руках кастаньеты, ты испанка, горячая кровь пульсирует в жилах! Раз, два, три! Ну же, соберись! Ноги! Живее ноги! – Берта жестко, методично отстукивала ритм ладонями.

Катя неохотно подчинилась: подняла руки, щелкнула пальцами в воздухе – сначала вяло, потом еще раз – смелее, еще, еще, вытянувшись в струну, приняла стойку тореадора, стала отбивать мелкую дробь ногами на месте.

Берта продолжала:

– Твое тело прекрасно и свободно. Раз, два, три! Ты красавица, Катиш. Кирилл сходит по тебе с ума! Раз, два, три! Танцуй, не останавливайся, двигайся резче, агрессивнее, выгоняй из себя чужую мерзость. Раз, два, три! Раз! По ком сходить с ума, если не по тебе?! Раз, два, три!

Начавшийся так боязливо и робко танец превращался на глазах у Берты в нечто необузданное, похожее на ритуальную пляску диких индейцев, на ведьмовскую вакханалию на Лысой горе. Волосы Кати разметались, цеплялись за кусты, ладони алчно захватывали воздух, страстно разжимались, отбрасывая воздух прочь, ноги ходили ходуном, тело извивалось, словно в нем не было ни костей, ни позвоночника. Берта наблюдала теперь шаманство, виртуальную месть, расправу, убийство.

Видя, в какой раж вошла Катя, Берта испугалась:

– Все, достаточно, сядь, передохни.

Катя резко села на скамейку и беззвучно разрыдалась.