Оксана Даровская - Браво Берте

Выключив музыку, она сейчас лежала на диване без малейшего движения, придавленная накатившими на нее в который раз воспоминаниями. Но сквозь тяжелую толщу пробивалось нечто хрупко-зыбкое, нежное, как подснежник, питающее робкой надеждой, отогревающее душу. То была мысль о Кирилле, что он у нее есть.

Отчим вошел без стука.

– Я, по-моему, просила тебя стучать перед тем, как входишь.

– Да брось, Катерина, лучше подними пятую точку, накорми главу семейства.

– В холодильнике мясо с картошкой, сам справишься. Хочешь погорячее, в СВЧ разогрей.

– Да, я хочу погорячее, – приглушенным тоном проговорил отчим, присев к ней на диван. – Нелюбезно как-то с твоей стороны. Все-таки я тебя воспитывал почти одиннадцать лет. Слу-ушай, ты так резко изменилась. Расцвела, похорошела – это что-то. Поди, трахальщика регулярного завела? – Он протянул к ней руку.

– Ладно, разогрею, дай встать. – Катя отстранила его руку.

– Пожа-алуйста. – Он сдвинулся на угол дивана. – Натрешь мне спину после ужина? Что-то разболелась, здесь и здесь. – Показывая места на спине, он, шаркая шлепанцами, поплелся за ней на кухню.

– Сам не можешь?

– Если б мог, не просил бы, я туда не дотягиваюсь. В тренажерном зале растянул, что ли, не пойму. Вроде там нагрузка рассчитана. Это я, наверное, натаскался за твоей маман чемоданов.

– Когда это ты успел? – Катя отложила часть еды со сковородки на тарелку, поставила в микроволновку. – Ты из машины почти не выходишь.

– Да-а, в этом доме никто не пожалеет, в этом доме умеют только эксплуатировать. – Усевшись за стол, он отхлебнул пива из железной банки.

Она поставила перед ним тарелку с разогретой едой и ушла к себе.

Минут через пятнадцать он снова вошел без стука, протянул ей тюбик с обезболивающим средством, присел на диван, задрал майку, приспустил штаны, оголив поясницу. Катя, желая побыстрее от него отделаться, выдавила на ладонь змейку геля, с трудом преодолевая брезгливость, стала втирать сначала между лопаток, потом в покрытую неровными островками волос, с жилистыми валиками по бокам поясницу.

– Сильней втирай, сильней, нервные окончания разогреть нужно как следует.

От него разило пивом, недавним потом и несвежим бельем. «Бандерас покоцаный», – думала Катя, усиливая нажим ладони.

– Помыться тебе не пришло в голову перед тем, как натираться?

– Успе-ею, ближе к ночи. – Голос его прозвучал низко, утробно.

Он вдруг больно схватил ее за запястье, резко развернулся к ней, задышал часто, прерывисто – к ее лицу подкатывали испарения из его рта, – не выпуская ее руки, опрокинул свободной пятерней на диван, в долю секунды оказался на ней, без помощи рук, одними ногами, стянул с себя штаны, рванул с нее колготки.

– Ты что?! Что ты делаешь?!

– Лежать! Рыпаться она будет. Небось давно с этим делом развязала, не отвалится от тебя, вы, сучки, живучие, выносливые, как кошки, вон мать кайфует, орет по ночам, и ты потом просить будешь, а я подумаю, – хрипел он ей в ухо.

Она пыталась вывернуться, выскользнуть из-под его туши, но он оказался слишком тяжел, сильнее впечатал ее тело в диван, перекрыл дыхание. В спину больно врезались диванные пружины, казалось, по груди, животу, ногам прокатывается асфальтовый каток, вот от этого катка отделился массивный рычаг и прожег ее тело насквозь.

– Е-мое, да ты целка! Ну ты, даешь, Катька!

Он сделал в ней еще несколько напряженных толчков, лицо его обезобразилось судорогой, тело волнообразно содрогнулось, уткнувшись носом ей в ухо, он выдохнул длинно, жалобно, как проколотая шина, и обмяк на ней.

– Эй, ты живая там? – Опершись на руки, он приподнялся. – Не ожидал я, конечно, такого разворота. Маман жаловаться будешь? Думаешь, поверит? Не надейся. Я отрекусь, все буду отрицать, скажу, у тебя новая шиза, в дурку моментом пристрою. Так что лучше тебе со мной не ссориться, не раздувать внутрисемейный конфликт. Давай в душ быстрее, залетишь, не хватало. У меня сперма, ух, пробивная. – Он скатился с нее к стене.

Она схватила оказавшийся в ногах плед, завернулась в него, спотыкаясь, побежала в ванную. Сорвала там майку, ошметки колготок, бросила на пол. Встала под душ. Стыда не было, были омерзение и злоба. Ощущение, что она рассыпается на мелкие чести. Дрожали все внутренности, только ритм дрожания у каждого органа был отдельный. Ей мерещилось, что от тела отламываются мелкие острые осколки, утекают с водой в темную металлическую воронку. Она стала тереть себя ладонями – сильнее, сильнее, – чтобы почувствовать себя всю – живой, целой. «Нет, нет, нет, эта грязная тупая бытовуха случилась не со мной», – шептала она.