Шарль Рамю - Великий страх в горах

— Стой, где стоишь… Не двигайся… Оставь мула…

Кажется, он даже не заметил, что это не его мул, что его мула подменили (размер, окрас — все было другим), а остальные только рассеянно подняли головы и снова их опустили.

— Ты сейчас же пойдешь обратно вниз и скажешь… Скажешь, чтобы сюда поднялся Пон. Предупреди всех, чтобы никто сюда не приходил прежде, чем придет Пон… Какое горе!.. Если это она…. Но пусть Пон посмотрит; иди, иди скорей…

Он повернул к Ромену осунувшееся лицо и добавил, качая головой:

— Мы будем ждать его завтра утром.

Однако Ромен его не услышал, потому что уже отправился в обратный путь, он шел по этой дороге в пятый или в шестой раз, но не чувствовал усталости, настолько важна была новость, которую он нес. К тому же, так уж вышло, что это происшествие было ему на руку.

Должно быть, наступил полдень. Небо жило своей жизнью, не обращая на нас никакого внимания. Оставшиеся в хижине люди предприняли еще одну попытку заглянуть в пасть захворавшим животным. Одной рукой они сжимали розовые коровьи носы, а другой старались разжать зубы недовольно мычавшей скотины; а небо в вышине жило своей жизнью. Оно хмурилось, серело, покрывалось маленькими облаками, расположившимися по бокам ложбины на равном расстоянии друг от друга, облака эти, словно ночные колпаки, окутывали вершины и лежали на горных хребтах. Ветра не было совсем. Небо наверху, не торопясь, жило своей жизнью; видно было, как понемногу спускаются вниз белые облака. Оттуда, сверху, хижину уже нельзя было рассмотреть, не было видно ни ее каменной крыши, сливавшейся с окружающими камнями, ни коров, тихо лежавших на траве. Осталось только небо, тихо проходившее мимо нас, потому что для неба, смотрящего вниз с горных высот, мы слишком малы, чтобы обращать на нас внимание, мы слишком малы, чтобы думать о нашем существовании. Облака незаметно скользили по склонам, подобно сухой лавине, несущей снег, похожий на пыль. Маленькие белые облака спускались все ниже, а Жозеф вышел из загона и пошел на пастбище, но кто мог его видеть? Разве до него кому-то было дело? Он пробирался между каменных глыб и был меньше точки: незаметный, неслышимый, никем не увиденный, никем не услышанный; иногда даже несуществующий, исчезавший в узких проходах между утесами. Он шел вдоль реки, по берегам которой лежали огромные куски скал, скатившиеся (и продолжавшие скатываться) со склонов; скалы, похожие на дома, дома без окон и без дверей; между этими домами вились узкие кривые улочки, и все это вместе напомнило ему небольшую деревеньку. Но в этой странной деревне не было ни детей, ни женщин, ни мужчин, ни звуков голосов, ни звуков пилы, ни звуков косы, ни квохтанья кур, ни стука молотка о гвоздь, ни шороха рубанка по доске; глядя вокруг, Жозеф до боли в глазах всматривался в камни, но не видел ничего, кроме камней; и никого, ни движения, ни звука. Только камни и местами немного травы, какие-то кустики и длинные стебли горечавки; только камни и змеящаяся вода, то появляющаяся, то исчезающая и возникающая вновь. Он шел, не очень понимая, куда идет. Он думал: «Я не смогу спуститься, а она не сможет подняться сюда, мы будем разлучены друг с другом, разлучены надолго…»

Он прошел между двумя глыбами камня, вышел из-за них, и рядом с ним снова показалась выгибавшая спину вода: «Одному только Богу известно, как долго мы будем разлучены…»

Он почувствовал себя маленьким и несчастным, отовсюду ему грозила беда, она таилась вокруг него в этих крутых склонах, в нагромождениях камней наверху, в огромных башнях, скалах и ступенчатых уступах, в самом этом враждебном месте, и он подумал: «Зачем я пошел сюда? Она не хотела, чтобы я шел в горы. Если б я ее послушался», и он продолжал идти, сам не зная, куда. «Они видят дальше, чем мы, они умеют предвидеть… Где ты теперь, малышка? Где ты? И почему я тебя не послушался?»

Он шел, низко опустив голову, и мысли эти грустью отдавались в его душе: «Если бы я тебя послушал, мы сегодня были бы вместе, гуляли бы вместе; а теперь возвращались бы домой, потому что ты бы сказала, что собирается дождь».

Он думал: «Где ты? Ты сейчас одна?..» Скоро в деревню придет этот дурень Ромен, я отсюда слышу его голос: «Как, вы еще не знаете? У них там зараза!» Жозеф слышал, как Ромен во всю глотку выкрикивает свою новость. Она хлопочет на кухне; ее отец сидит на скамейке перед домом; она высовывается из окна и спрашивает: «Что он сказал?»

Он хорошо видит ее отсюда, видит, как она высовывается из окна, видит ее старого отца, который сидит на скамейке в воскресном костюме, потом встает и выходит на середину улицы. Оттуда, где он сейчас находится, ему хорошо виден конец улицы, испуганная курица спасается со всех ног, хлопая крыльями, потому что по дороге бежит женщина, поднимается на крыльцо и кричит: «Морис!»; она зовет мужа, он выходит из дома на ее крик: