Летом всей семьей они блаженствовали на Черном море, на обратном пути заехали в Омск, навестили «одуванчиков». Гурий посвежел, отчего седина казалась особенно притягательной и броской. Мать пытливо следила за ним, ловила каждое слово, караулила каждый жест, а потом призналась Асе: «Хорош мужик. Вожжи не послабляй. Второго ребенка вам надо». Ася не поперечила матери и в ту же ночь осчастливила, растопила Гурия. «Знаешь, чего мне хочется?.. Дочку родить…»
Минувшее притупилось, не цеплялось, не царапалось: отболело и отвалилось. Она устроилась преподавателем в среднюю школу, легко покорила коллег и учеников блистательным знанием иностранного языка… Круг замкнулся. Снова она управляла Судьбой. Повелевала и владычествовала, обожаемая своими мужчинами: большим и малым. Без прежней тоски и скрытого болезненного смысла напевала она любимую песню Гурия:
Ходят кони над рекою,
Ищут кони водопою,
К речке не идут:
Больно берег крут.
Ни ложбиночки пологой,
Ни тропиночки убогой.
Как же коням быть?
Кони хочут пить…
«Пусть прыгают, — думала она, — с кручи, ломают голову другие. Недоумки. Торопыги. Юродивые. Надо самому торить тропу. Загодя. Предвидя…» Нет, она не отказалась от мысли вытащить Гурия из Турмагана, только утончила, растянула эту мысль, и та отодвинулась. Она еще не знала, где и как проторит себе тропку с турмаганской кручи, по которой и уведет отсюда Гурия, но не сомневалась, что проторит. И вдруг…
Он пришел домой позже обычного, взъерошенный, встревоженный, и все поглядывал настороженно по сторонам, прислушивался, будто ждал кого-то. «Что с тобой?» — «Ничего особенного. Устал. Голова болит». — «Неприятности?» — «Товарный парк задавил». — «Господи. Наплюй на этот парк. Провалишь план, и эти идиоты зачешутся». Он посмотрел на нее удивленно и, как показалось, обрадованно. «Дело не только в плане. Перегрузка парка в любой миг… Ахнет и… Первым под суд меня». — «Уезжать отсюда надо». — «Наверное… Пожалуй… Где-то анальгинчик был. Дай таблеточку». — «Может, чаю?» — «Сейчас с Румарчуком сцепились…» — «Приехал?» — «Теперь приедет. Сказал, что не стану наращивать нефтедобычу, если немедленно не начнут расширять и модернизировать парк… Башка по швам. Лягу, пожалуй. Может, усну…» Лег и не уснул, но притворился спящим, не отозвался на оклик. Ночью ворочался, вздыхал, поднялся чуть свет… «Нет. Не товарный парк причина и не стычка с начальником главка, — решила Ася. — Не иначе опять мелькнула тень окаянной башкирки».
Румарчук не появился. В товарном парке все осталось по-прежнему. Гурий был мрачен и зол. Тут появилась его статья в «Правде». «Вот почему… А я… дура ревнивая…» И открылась ему, растормошила, развеяла, и опять дохнуло праздником, снова счастье встало на пороге… Ох, как неистовствовала она, не найдя Гурия в списке награжденных нефтяников. И как же хорош, как красив и великолепен был он, ответив: «Чепуха, Ася. Не ради славы мы тут. Живы будем — добудем. И награды, и почести…» Он не пижонил, не рисовался, таков и был: сильный, гордый, неукротимый. Она любила его, гордилась им, хотела быть и любимой и нужной. Румарчук уступил с факелами, всенародно и громко признал правоту Гурия, а тот вдруг опять качнулся, и снова Асе померещилась та тень. И снова Ася кинулась на шею любимому, снова покаялась, но… Дважды в одну реку и впрямь не войти, оттого-то повторенная трагедия становится фарсом… Он улыбнулся, приласкал, но не отогнал тень Нурии, и та потащилась следом, настораживая, пугая, зля. Гурий вдруг раздвоился. Вцепясь в обе половинки, она не давала им расползтись, лихорадочно зализывала, заглаживала трещину. Но Гурий распадался, как ствол, в который вгоняли клин. Страшился, не хотел, сопротивлялся, спасался неистовой работой, лез на рожон, но…
— Где же он? — спросила Ася белесую, жаркую пустоту и замерла, ожидая ответа.
Пустота безмолвствовала.
— Странно, — продолжала Ася. — Ничего не сказал. Никаких совещаний. Мог позвонить…
И снова никакого ответа.
— Может, стряслось что. Сцепился с кем-нибудь на улице, ввязался в скандал…
И эта догадка безответно повисла в воздухе.
— Что же это? — растерянно спросила она.
Двенадцать раз пробили настенные часы.
Ася позвонила по телефону диспетчеру НПУ.
— Н-не знаю, — отозвался тот сонным голосом. — Он позвонил часа в четыре из машины, сказал: «Не теряйте, к ночи ворочусь», и все…
«Мог домой позвонить…» — полоснула обида по самому больному.
Читать дальше