Сергей Арбенин - Собачий род

— Ты не знаешь, где Тарзан? — спросила она.

— Знаю, — помедлив, прошептал Он. — Тарзан сейчас далеко. Очень далеко.

— Но он живой? Его не убили, как Джульку?

— Не знаю.

Алёнка вздохнула и повторила:

— Я хочу найти Тарзана. Ты ведь поможешь мне?

Мягкая невесомая рука коснулась Алёнкиного лба, щёк, пощекотала ухо.

— Нет.

— Почему? — удивилась Алёнка, и даже привстала.

— Потому, что тебе не нужна моя помощь.

Алёнка ничего не поняла. Она села на постели, потёрла глаз кулаком. Зыбкая фигура откачнулась, отступила в дальний тёмный угол. Теперь луна не освещала её, и Алёнка, как ни старалась, не смогла ничего разглядеть: просто сгусток темноты затаился там, в углу, — и всё.

— Тебе не нужна моя помощь, — повторил Он.

— Почему? — шепнула Алёнка.

— Потому, что ты сильнее меня.

Алёнка помотала головой.

— Нет. Не сильнее. Что ты говоришь? Я думала, ты мой друг.

— Я больше, чем друг, — голос возник сам по себе, как будто Алёнка разговаривала сама с собой, и её собеседник был внутри неё.

— Тебе не нужна моя помощь, — ещё раз повторил Он. — Ты сможешь сделать сама всё, что нужно.

— Но ведь Тарзан, ты сказал, сейчас далеко?

— Неважно, — прошелестело в ответ.

— И, может быть, он уже умер?

— Неважно и это. Ты ведь оживила Джульку.

Алёнка снова качнула головой, едва сдержав внезапно набежавшие слёзы:

— Нет! Я не смогла! Они застрелили его!

— Ты оживила Джульку, когда он умирал. А потом, живого, его убили. А воскресить убитого трудно. Почти невозможно.

Алёнка, наконец, стала что-то понимать.

— Ты передал мне часть своей силы, — сказала она.

— Нет, — мягко возразил он. — Я не могу передавать силу. Просто ты такая же сильная, как я. Или, вернее, даже сильнее. По крайней мере здесь. В этом людном человеческом мире.

Тень поднялась из угла, выросла до потолка, но и так ей было тесно, — она согнулась, сгорбилась. Совсем совсем близко Алёнка на один только миг увидела глаза. Обыкновенные человеческие глаза, в которые попал лунный свет.

Глаза погасли, и фигура стала таять.

— Иди туда, куда считаешь нужным идти, — прошелестел удаляющийся голос. — И делай то, что нужно. Ничего не бойся. Но помни: у тебя много врагов. И еще помни: у тебя есть друзья.

Тень растворилась в полумраке комнаты, и луна скрылась за облаками.

Алёнка улыбнулась во сне. Баба ворочалась за перегородкой, бормотала что-то своё, непонятное, и вздыхала.

* * *

И Алёнка вдруг оказалась в заснеженном поле. Мглистое небо низко нависало над землей, и словно пригибало к земле редкие, корявые стволы деревьев. И в этом небе, почти над самой землей, с хриплым карканьем метались несколько ворон.

Алёнка стояла на вершине пологой гряды. Из-под снега тянулись и трепетали на морозном ветру сухие стебли. Вдали темнела кромка леса. И на всем пространстве, куда ни взгляни — ни одной живой души, ни зверя, ни человека. Только тёмно-сизое небо, бело-серый снег и чёрные кривые деревья.

Алёнке было холодно, и с каждой минутой холод становился все нестерпимей. Она была в футболке и трусиках, — так, как спала. И почему-то любимый игрушечный пушистый енот, с которым она обычно засыпала в обнимку, тоже был здесь, — у неё на руках. Он был толстый, тёплый. И лупил на снег всё тот же ничего непонимающий взгляд. Алёнка чмокнула его в нос и крепко прижала к груди. Стало немного теплее.

Где-то здесь, — Аленка знала это совершенно точно, — нужно было копать. Она положила енота на снег, встала на колени, попробовала отгребать снег руками. Доскреблась до смерзшейся, как камень, чёрной земли.

Попробовала в другом месте.

Енот, подняв густые чёрные брови, глядел на неё, высовываясь из-за небольшого сугроба, с выражением крайнего удивления, и ещё — укора. Вылитый Леонид Ильич! Так про него папа сказал, когда подарил енота Алёнке на какой-то праздник. Кто такой Леонид Ильич, Алёнка не знала. Но иногда обращалась к своему любимцу именно так, уважительно: "Леонид Ильич".

Алёнка, трясясь от холода, подышала на совсем закоченевшие ладошки. И вдруг сообразила: сугроб! Вот где надо копать.

Она отодвинула енота и принялась копать ямку в сугробе. Когда пальцы переставали чувствовать боль, она совала их в рот. Хватала пушистого енота, прижимала к груди. Потом догадалась: засунула его под футболку. Казалось, от этого стало чуть-чуть теплее.

Она копала и копала, пока не выкопала небольшую пещерку. Она знала: осталось совсем немного. И ещё, несмотря на страх, холод и боль, она была почему-то уверена, что всё это — только сон. Что она вот-вот проснётся, и снова окажется дома, в своей тёплой, такой уютной постельке.