Сергей Арбенин - Собачий род

Но сейчас была зима.

Густых, держа деву на руках, добрёл до озера — белого ровного поля, вытянутого неправильным прямоугольником.

Здесь, на берегу, он присел. Разжал руку, зажимавшую рот девы, нагнулся, прислушался. Она была ещё жива. Он похлопал её по щекам. Она судорожно вздохнула, захрипела, в ужасе глядя на Густых огромными чёрными глазами, в которых отражались звёзды.

— Как тебя зовут? — отчётливо, внятно спросил он.

Она молчала, только таращила чёрные глаза. Она даже попыталась вывернуться, и вскрикнула от боли: Густых крепче вдавил её в снег.

Отпустил.

Она, задыхаясь, прерывисто спросила:

— Кто ты? Зачем? Что я тебе сделала?

— Ничего, — ответил Густых. — Скажи: ведь это ты — дева?

Не дождался ответа и удовлетворенно сказал:

— Да, дева. Я вижу и чувствую это. Та самая дева… Поэтому — прощай. Египет сражается и побеждает в некрополе.

Он взял её руками за горло, придавил коленом забившееся тело, она захрипела, пытаясь что-то сказать. Он не слушал. Он подождал ровно двенадцать секунд: за это время мозг, лишённый кислорода, как правило, впадает в кому.

Тело девы обмякло. Он поднял её одной рукой и под мышкой понёс ближе ко льду. Он знал, что зимой в котлован с ближнего химического комбината сливают тёплую техническую воду, и здесь либо должны быть полыньи, либо места, где лёд совсем тонкий.

Наконец, он увидел у противоположного берега тёмное пятно полыньи. Он обошёл вокруг озера, вышел на берег, добрался до чёрной, слегка парившей воды. Он положил деву, вырвал у неё из мочек ушей золотые серьги, сорвал с груди какой-то медальон, поискал в волосах заколку, но не нашёл. Серьги и медальон сунул в нагрудный карман. Это будет подтверждением того, что дело сделано.

Потом он опустил в воду труп девы. Подождал, пока она скроется под водой, схватил её за ноги и сильно толкнул в сторону.

Теперь она окажется подо льдом. Течение из сточной трубы отнесет её ещё дальше от берега. И труп её найдут только весной, когда вскроется лед. Но до тех пор еще три месяца, и есть надежда, что труп к тому времени уже невозможно будет опознать.

* * *

Шофёр спал в машине, откинув сиденье до упора. Пришлось стучать ногой в дверцу, чтобы разбудить его.

Когда машина тронулась, Густых неожиданно спросил:

— Загранпаспорт у тебя есть?

— А? — удивился ещё не проснувшийся шофёр. — Есть.

— А у жены?

— И у жены. Прошлым летом в Турцию ездили…

— Это хорошо, — сказал Густых. — Думаю, ты заслужил дополнительный отпуск. Завтра в восемь утра зайдёшь ко мне. Получишь премию и семейную оплаченную путёвку в Уэст-Палм-Бич, штат Флорида. Слышал про такой?

Шофёр онемел. Потом, опомнившись, пролепетал:

— А это где?

— В Штатах, — ответил Густых, сумрачно глядя вперёд, на дорогу.

— А премии на это хватит? — осторожно, с придыханием спросил водитель.

Густых ответил всё с тем же каменным, непроницаемым лицом:

— Премией, я думаю, ты останешься очень, очень доволен…

* * *

Кабинет губернатора

Звякнул внутренний телефон и дежурный из приёмной доложил, что пришёл некто Сидоренков Петр Николаевич, просится на приём, и уверяет, что ему была назначена встреча на восемь часов утра.

Густых не сразу сообразил, кто такой Сидоренков. Потом вспомнил: да это же Петька — его водитель!

— Впустить, — сказал Густых.

Сидоренков с мятым, не выспавшимся лицом робко протиснулся в двери. И замер на пороге.

— Чего стоишь в дверях? Заходи, — пригласил Густых. Сунул руку в ящик стола, достал увесистый пакет и большой конверт, из которого торчал яркий буклет.

— Получи. В пакете — премия. В конверте — всё остальное.

Сидоренков, не веря себе, дрожащей рукой взял пакет, — чуть не выронил, подхватил на лету. Прижал к груди вместе с конвертом и зачем-то начал кланяться, ни слова не говоря.

Густых махнул рукой:

— Иди. Потом поделишься впечатлениями…

Сидоренков задом попятился к дверям, Густых внезапно сказал:

— Стой. Про вчерашнюю ночь забудь. Никто никуда не ездил. Ты ничего не знаешь, не видел и не слышал. Был дома, с женой. Это очень важно. Ты меня понял?.. А вот теперь можешь идти.

Ровно в девять прибежал Кавычко. Он принес сводку происшествий за ночь.

Затараторил без предисловий:

— На Черемошниках снова собаки! Исчезающие трупы! Шкуры забрали фээсбэшники!

— Чьи шкуры? — перебил Густых, ничего не понимая и продолжая думать о своём.

— Шкуры, Владимир Александрович, были собачьи. Но когда собак застрелили, из этих шкур выпали два человеческих трупа!