Карлос Сафон - Тень ветра

— Фумеро, — пробормотал Фермин, которого одно только упоминание об этом боге карающего правосудия приводило в трепет.

— Он самый. Как я и говорил, сей страж порядка и безопасности наших граждан, только что прибывший после триумфальной облавы на одно злачное место на улице Вигатанс, где нелегально принимались букмекерские ставки и проводились тараканьи бега, был незамедлительно проинформирован о случившемся отчаявшейся матерью одного беженца из приюта и, предположительно, организатора этого побега по имени Пепет Гуардиола. Узнав об этом, наш славный инспектор, который, судя по его виду, после ужина пропустил как минимум двенадцать порций кофе с коньяком, решил взять карты в свои руки. Внимательно изучив отягчающие обстоятельства этого грязного дела, Фумеро указал сержанту, дежурившему в ту ночь, что такое проявление (здесь, для достоверности описываемого и придерживаясь документальной точности, я вынужден процитировать инспектора во всей неприкрытой буквальности его выражений, несмотря на присутствующих здесь дам), так вот, такое проявление педерастии заслуживает примерного наказания, поэтому владелец часовой мастерской дон Федерико Флавиа-и-Пужадес, уроженец местечка Рипольет, семейное положение — холост, для его же блага и ради бессмертных душ мальчуганов, страдающих болезнью Дауна, чье присутствие было сопутствующим, однако вполне отягчающим при данном стечении обстоятельств, должен быть препровожден в общую камеру в застенках настоящего учреждения на Виа Лаетана, где он проведет ночь в обществе отборнейших проходимцев. Как вы, вероятно, знаете, эта камера знаменита в среде криминальных элементов своей негостеприимной атмосферой и ненадежностью санитарных условий содержания заключенных. Поэтому внесение такого человека, как дон Федерико, в список постояльцев, всегда является поводом для шумного веселья всей преступной братии, так как привносит свежую струю развлечений и некоторую новизну в унылое однообразие их тюремной жизни.

Дойдя до этого момента своего цветистого повествования, дон Анаклето постарался кратко, но вполне живописно изобразить некоторые узнаваемые черты всем нам хорошо известной жертвы.

— Нет необходимости напоминать, что сеньор Флавиа-и-Пужадес — личность хрупкая и деликатная, сама доброта и христианское милосердие. Если в его мастерскую залетает муха, он, вместо того чтобы прибить ее тапком, открывает все окна и двери, дабы насекомое, которое тоже является созданием Творца, было возвращено потоком воздуха в свою экосистему. Как мне кажется, Дон Федерико, человек верующий, очень набожный, всего себя посвящающий делам нашей церковной общины, был вынужден всю свою жизнь противостоять пороку, который в крайне редких случаях брал над ним верх, толкая его на улицу переодетым в женское платье. Его необычайный талант чинить все, от наручных часов до швейных машинок, вошел в поговорку, а его личность весьма уважаема и ценима всеми нами — теми, кто с ним знаком и посещает его мастерскую, и даже теми, кто не приветствует его редкие ночные эскапады в парике, украшенном гребнем, и в платье в горошек.

— Ваши слова звучат как эпитафия, словно дон Федерико уже умер, — огорченно подметил Фермин.

— Слава Всевышнему, он жив.

Я с облегчением перевел дух. Дон Федерико жил со своей восьмидесятилетней матерью, которую все называли Пепита, абсолютно глухой и известной всему кварталу своим подобным оглушительному урагану метеоризмом, поднимавшем с ее балкона испуганные стаи воробьев.

— Бедняжка Пепита, — продолжил свой рассказ профессор, — она и предположить не могла, что ее Федерико провел ночь в грязной камере, где орда головорезов и отбросов общества разыграла его между собой как кусок праздничного пирога, пустив по кругу его тщедушные телеса и награждая его тумаками и всем прочим, пока остальные изверги весело орали хором: «Пидорас, пидорас, обосрался в самый раз».

В лавке воцарилось гробовое молчание, нарушаемое только всхлипываниями Мерседитас. Фермин хотел было ее утешить, нежно приобняв, но она отскочила от него как ошпаренная.

— Представляете себе картину? — ко всеобщему огорчению, подвел итог дон Анаклето.

Эпилог также не внушал оптимизма. Утром серый полицейский фургон подъехал к дому, где жил часовщик, и из него прямо у двери подъезда выбросили, предварительно помочившись на него, дона Федерико, окровавленного, в разорванной в клочья одежде, уже без парика и коллекции изысканной бижутерии, с избитым, в синяках и порезах, лицом. Скорченного, дрожащего и рыдающего, как ребенок, его обнаружил сын булочницы.