Карлос Сафон - Тень ветра

Но проходил год за годом, и ничего не случалось. Время бежит быстрее, когда оно заполнено пустотой. Жизнь, не имеющая смысла, проскальзывает, словно поезд, который не останавливается на твоей станции. Раны, оставленные войной, постепенно, с большим трудом заживали. Я нашла работу в нескольких издательствах и большую часть дня проводила вне дома. У меня появились любовники, с которыми я знакомилась в метро или кинотеатрах. Я не помнила их имен — только лица с выражением отчаяния в глазах, которым я могла доверить свое одиночество. Знаю, это звучит абсурдно, но потом меня терзало чувство вины. При виде Хулиана мне хотелось плакать, и я клялась себе, что никогда впредь его не предам, словно была ему чем-то обязана. Я ловила себя на том, что в автобусе и на улице смотрю на молодых женщин, ведущих за ручку детей. Они казались умиротворенными, счастливыми, словно эти крошечные существа были способны заполнить безответную пустоту. Тогда я вспоминала те далекие дни, когда и я представляла себя одной из таких женщин с сыном на руках. Сыном Хулиана. А потом в памяти всплывала война. Ведь те, кто развязал ее, тоже были когда-то детьми.

Однажды, когда я почти уже поверила, что весь мир забыл о нас, к нам домой заявился какой-то тип. Это был безусый юнец, новичок, который краснел, глядя мне в глаза. По его словам, он пришел к сеньору Микелю Молинеру в связи с обычной проверкой архива коллегии журналистов. Он сказал мне, что сеньору Молинеру может быть назначена ежемесячная пенсия, но для ее оформления было необходимо уточнить некоторые данные. Я объяснила ему, что сеньор Молинер не живет здесь с начала войны, так как уехал заграницу. Он несколько раз извинился за напрасное беспокойство и, с масленой улыбкой на прыщавом лице начинающей полицейской ищейки, ушел. Я поняла, что Хулиану той же ночью необходимо исчезнуть. В последнее время он совсем стушевался. Был послушным, как ребенок, и, казалось, отныне вся его жизнь сводилась к тем мгновениям, что мы проводили вместе. По ночам мы часто слушали по радио музыку, и Хулиан держал меня за руку и молча гладил ее.

Тем же вечером, воспользовавшись ключами от квартиры на Сан-Антонио, которые управляющий переслал несуществующему адвокату Рекехо, я отвела Хулиана в дом, где он вырос. Я устроила его в его бывшей комнате и пообещала, что на следующий день зайду навестить его, предупредив, что мы должны быть очень осторожны.

— Фумеро снова ищет тебя, — сказала я ему.

Хулиан ответил неопределенным жестом, словно не помнил, кто такой Фумеро, или для него это уже не имело никакого значения. Так прошло несколько недель. Я приходила к нему по ночам. Когда я спрашивала, чем он занимается целыми днями, он смотрел на меня в недоумении. Каждую ночь мы лежали рядом, обнявшись, а на рассвете я уходила на работу, обещая ему, что скоро вернусь. Уходя, я запирала дверь на ключ. У Хулиана комплекта ключей не было. Я предпочитала видеть его взаперти, чем мертвым.

Никто больше не заходил ко мне и не интересовался моим мужем, но я все же позаботилась о том, чтобы пустить по кварталу слух, будто он живет во Франции. Я написала несколько писем в испанское консульство в Париже с просьбой помочь мне найти гражданина Испании Хулиана Каракса, якобы проживающего в этом городе. Я предполагала, что рано или поздно эти письма попадут в известные руки. Я предприняла все возможные предосторожности, понимая, что это лишь на какое-то время отсрочит неизбежное. Такие люди, как Фумеро, никогда ни о чем не забывают. Их ненависть не имеет смысла, ее невозможно объяснить. Ненавидеть для них — все равно что дышать.

Квартира на улице Сан-Антонио располагалась в надстройке на крыше дома. Я обнаружила еще одну дверь, с лестницы выходящую на плоскую крышу. Все крыши квартала образовывали галерею прилегающих друг к другу двориков, разделенных невысокими стенами, на которых соседи обычно сушили белье. Напротив я заметила здание, выходящее на улицу Хоакина Коста, откуда можно было подняться на крышу, и, перебравшись через стену, незаметно попасть в дом на Сан-Антонио. Как-то я получила от управляющего письмо. Он сообщал, что соседи обратили внимание на странный шум, доносящийся по ночам из квартиры Фортуня. Я ответила от имени адвоката Рекехо, что кое-кто из служащих моей конторы временами заходит туда за документами и не стоит беспокоиться, даже если кто-то услышит странные звуки ночью. В конце я приписала несколько слов, содержащих намек на то, что для благородных людей, бухгалтеров и адвокатов тайные холостяцкие квартиры — это святое. Управляющий, проявив мужскую и профессиональную солидарность, ответил, что все в порядке, и я могу не волноваться о таких мелочах.