Джон Гришэм - Покрашенный дом

Игра продолжалась, но для нас, Чандлеров, день был окончен. По крайней мере для мужчин. Мьюзиэл, конечно, снова был сенсацией, но поскольку у нас почти не оставалось надежд на то, что «Кардиналз» выиграют чемпионат, мы, довольные и тем, что есть, уселись по своим местам. Толпа на стадионе успокоилась, Харри уже понизил голос, и я опустился на крыльцо, все еще видя мысленным взором, как Стэн добегает до третьей базы.

Если б эти проклятые Спруилы не торчали там, я бы выскользнул в темноту и занял бы позицию возле пластины «дома». И стал бы ждать подачи, а потом отбил бы мяч точно так же, как мой герой, и обежал бы все базы и великолепным броском достиг третьей, вон там, где болтается этот урод Хэнк.

— Кто выигрывает? — спросила откуда-то из темноты миссис Спруил.

— «Кардиналз». Один-ноль. Второй иннинг кончается. Мьюзиэл только что сделал трипл, — ответил Хэнк. Если они такие уж фэны бейсбола, какого черта они устроили костер прямо на пластине «дома» и растянули свои дырявые палатки прямо на моем инфилде? Любой дурак, поглядев на наш двор, увидел бы, несмотря на деревья, что он предназначен для игры в бейсбол.

Я бы вообще выбросил из головы всю эту кодлу, если бы не Тэлли. Ну и еще Трот. Мне действительно было жалко этого беднягу.

Я решил не поднимать вопрос о манерах Хэнка и случае с холодной водой. Я знал, что, если расскажу об этом отцу или Паппи, состоится серьезная беседа с мистером Спруилом. Мексиканцы знали свое место, да и люди с гор тоже должны были знать свое. Они не должны ничего требовать у нас и не имеют права отдавать приказания ни мне, ни кому-либо еще.

У Хэнка была такая толстая шея, какой я раньше никогда не видел. Руки и ладони у него тоже были огромные, но что меня пугало больше всего, так это его глаза. Сначала мне показалось, что они у него всегда пустые и тупые, но, когда он рявкнул, чтобы я принес ему холодной воды, они сузились и из них прямо-таки поперла злоба.

Не хотелось мне, чтобы этот Хэнк на меня разозлился, не желал я и чтобы отец с ним сталкивался. Отец мог осадить любого, кроме разве что Паппи, который хоть и был старше, но, когда необходимо, мог выступить крайне язвительно. Я решил пока забыть об этом инциденте. Но если такое произойдет еще раз, у меня не будет другого выхода, кроме как рассказать обо всем маме.

В четвертом иннинге «Пайретс» взяли два очка, в первую очередь потому, что, по мнению Паппи, Эдди Стэнки не заменял питчеров, когда это нужно было сделать. Потом они заработали еще три очка в пятом иннинге, и Паппи настолько расстроился, что ушел спать.

К седьмому иннингу жара спала настолько, что можно было попробовать заснуть. Бобы и горох уже все были очищены. Спруилы убрались и утихомирились. Все мы здорово выдохлись за день, а «Кардиналз» все равно ничего уже не светило. Так что можно было спокойно плюнуть на этот матч.

Когда мама засунула меня в постель и мы прочитали вечернюю молитву, я тут же спихнул с себя простыню, чтобы легче было дышать. Я лежал и слушал скрипучий хор сверчков, перекликавшихся через поле. Летом они каждый вечер пели нам свои серенады, если не было дождя. Потом издали донесся чей-то голос — кто-то из Спруилов еще бродил возле грузовика, вероятно, это Хэнк возился в вещах в поисках еще одной галеты.

В общей комнате на окне у нас стоял большой вентилятор. Теоретически он должен был высасывать из всего дома горячий воздух и выгонять его на задний двор. На самом же деле пользы от него было мало — какая-нибудь из дверей неизменно закрывалась или даже захлопывалась потоком воздуха, перекрывая воздуху проход, и оставалось только валяться в собственном поту и ждать, пока заснешь. Иногда ветер с улицы задувал прямо в этот вентилятор и горячий воздух скапливался в общей комнате, а потом растекался по всему дому, угрожая нам удушьем. Вентилятор часто ломался — но это было одно из самых любимых приобретений Паппи, и он им неимоверно гордился. А нам было хорошо известно, что только в двух из всех семей прихожан нашей церкви имеется такая роскошь.

В ту ночь вентилятор случайно работал.

Лежа в постели Рики и слушая сверчков, радуясь малейшим шевелениям вязкого жаркого воздуха, овевавшим тело при своем продвижении в сторону общей комнаты, я перенесся мыслями в Корею, которую вообще-то совсем не желал увидеть. Отец о войне никогда ничего мне не рассказывал. Ни одним намеком не упоминал. Конечно, были разговоры о славных приключениях отца Паппи и его победах в Гражданскую войну, но когда дело доходило до войн нынешнего столетия, от отца не много можно было услышать. А я хотел знать, скольких врагов он застрелил. И сколько битв выиграл. Я хотел увидеть его боевые шрамы. И задать ему тысячи вопросов.