Джон Гришэм - Покрашенный дом

Мы вчера израсходовали всю краску, докрашивая заднюю стену дома. Мексиканцы собирались уезжать. По моему убеждению, было очень разумно купить еще краски и воспользоваться бесплатной рабочей силой, пока она еще торчит у нас на ферме. Иначе они уедут, а вся малярная работа опять свалится на меня.

— Этой краски не хватит, — шепотом сказал я отцу, когда продавец протянул ему счет.

— Пока достаточно, — ответил он хмурясь. Все дело было в деньгах.

— Десять долларов плюс налог в тридцать шесть центов, — сказал продавец. Отец полез в карман и вытащил тощую пачку банкнот. Медленно пересчитал их, словно не хотел с ними расставаться.

Он остановился, насчитав десять, ровно десять бумажек по одному доллару. Когда стало до боли понятно, что денег у него не хватает, он изобразил смешок и сказал:

— Выходит, я захватил только десять долларов. Налог заплачу в следующий раз, как приеду в город.

— Конечно, мистер Чандлер, — сказал продавец.

Они вынесли каждый по две банки и погрузили их в кузов пикапа. Мистер Ригс как раз вернулся в кооператив, и отец пошел туда, чтобы поговорить с ним насчет наших мексиканцев. Я вернулся в скобяную лавку и направился прямо к продавцу.

— Сколько стоят два галлона краски? — спросил я.

— Два пятьдесят за галлон, всего пять долларов.

Я полез в карман и достал деньги.

— Вот пять долларов, — сказал я, протягивая ему банкноты. Он сначала не хотел их брать.

— Ты эти деньги на сборе хлопка заработал? — спросил он.

— Да, сэр!

— А отец знает, что ты покупаешь краску?

— Нет еще.

— А что это вы там красите?

— Наш дом.

— Зачем это?

— Потому что его никогда не красили.

Он неохотно взял деньги.

— Плюс еще восемнадцать центов налога, — сказал он. Я протянул ему долларовую бумажку и спросил:

— Сколько отец остался должен за этот налог?

— Тридцать шесть центов.

— Вычтите отсюда.

— О'кей, — сказал он и дал мне сдачу. А потом вынес краску и тоже погрузил ее в пикап. Я стоял на тротуаре и присматривал за нашей краской, как будто кто-то мог ее украсть.

Потом рядом с лавкой Попа и Перл я увидел мистера Линча Торнтона, нашего почтмейстера. Он отпер дверь почты и вошел внутрь. Я пошел туда, не отводя бдительного взгляда от грузовичка. Мистер Торнтон был человек с причудами, и многие считали, что это потому, что он женат на женщине, у которой проблемы с виски. К алкоголю почти все в Блэк-Оуке относились неодобрительно. В округе царил «сухой закон», а ближайший винный магазин находился в Блайтвилле, хотя поблизости имелось несколько бутлегеров, которые не жаловались на свои доходы. Я знал про это, потому что мне Рики рассказал. Еще он сказал, что самому ему виски не нравится, но он частенько пил пиво. Я прослушал достаточно много проповедей о том, какое зло этот алкоголь, чтобы здорово беспокоиться о душе Рики. И если для мужчин считалось грехом тайком пить спиртное, то для женщин это вообще было скандальным явлением.

Я хотел спросить у мистера Торнтона, как мне отправить письмо Рики, причем спросить так, чтобы об этом никто не узнал. Письмо было на три страницы, и я весьма гордился своими достижениями. Но в нем содержались все подробности про Либби Летчер и ребенка, а я все еще не был уверен, что мне следует его посылать в Корею.

— Добрый день, — поздоровался я с мистером Торнтоном, который уже стоял за прилавком и поправлял на лбу козырек, готовясь к работе.

— Ты мальчик Чандлеров? — спросил он, едва взглянув на меня.

— Да, сэр.

— У меня для вас кое-что имеется. — Он скрылся на минутку, потом вернулся и протянул мне два письма. Одно было от Рики.

— Это все? — спросил он.

— Да, сэр. Спасибо.

— Как у него дела?

— Думаю, хорошо.

Я бегом добежал от почты до грузовика, сжимая в руке письма. Второе было от представительства фирмы «Джон Дир» из Джонсборо. Я осмотрел то, что было от Рики. Оно было адресовано всем нам: Илаю Чандлеру и всей семье Чандлеров, Рут 4, Блэк-Оук, Арканзас. В верхнем левом углу был обратный адрес — непонятная путаница из букв и цифр, а в последней строчке надпись: Сан-Диего, Калифорния.

Рики был жив и писал письма домой; все остальное было совершенно не важно. Отец уже шел по направлению ко мне. Я побежал ему навстречу, размахивая письмом, и мы с ним уселись у входа в продуктовую лавку и прочитали его до последнего слова. Рики опять писал в спешке, и письмо было всего на одну страницу. Он писал, что его часть почти не участвует в боях, и, хотя он вроде бы был не очень этому рад, для нас это звучало как музыка. Еще он сообщал, что слухи о перемирии ходят все чаще и что даже начались разговоры, что к Рождеству все они уже будут дома.