Джон Гришэм - Покрашенный дом

Покраска дома за ужином не упоминалась. Перед нами стояли более серьезные проблемы. Наши наемные рабочие с гор собрали вещички и уехали, а между тем значительное количество хлопка еще не было собрано. В округе не ходило никаких слухов о том, что кто-то из рабочих тоже уехал из-за дождливой погоды. Паппи же не хотелось, чтобы кто-то узнал, что мы спасовали перед дождем. Погода переменится, утверждал он. У нас никогда не бывало столько гроз в это время года.

В сумерках мы переместились на переднюю веранду, на которой теперь было гораздо тише. «Кардиналз» уже канули в далекое прошлое, а мы редко слушали после ужина что-то другое, кроме спортивных репортажей. Паппи не желал жечь электричество, так что я сидел на ступенях крыльца и просто смотрел на наш передний двор, опустевший и тихий. В течение шести недель его занимали всякие палатки и навесы. Теперь там не было ничего.

С деревьев упало несколько листьев, разлетевшись по всему двору. Ночь была прохладная и ясная, что подтолкнуло отца к тому, чтобы предсказать на завтра прекрасную возможность собирать хлопок двенадцать часов кряду. А мне хотелось только красить.

Когда мы сели есть, я взглянул на часы, висевшие над кухонной плитой. Было десять минут пятого. Нынче у нас был самый ранний завтрак, какой я мог припомнить. Отец произнес всего несколько слов, собственный прогноз погоды, — прохладно, ясно, на небе ни облачка, земля еще влажная, но достаточно просохла, чтобы можно было собирать хлопок.

Взрослые горели нетерпением. Значительная часть нашего урожая была еще не собрана, и если все так и останется, наш маленький фермерский бизнес еще глубже залезет в долги. Мама с Бабкой в рекордное время покончили с мытьем посуды, и мы всей кодлой выкатились из дому. Мексиканцы тоже поехали в поле вместе с нами. Они сгрудились в кучу вдоль одного борта прицепа, стараясь согреться.

Ясные сухие дни стали теперь редкостью, и мы навалились на хлопок так, словно это был последний такой день. К восходу солнца я уже выдохся, но любые жалобы могли вызвать только резкую отповедь. Над нами висела угроза потерять урожай, так что надо было работать до полного изнеможения. Желание хоть немного соснуть все росло и крепло, но я знал, что отец выдерет меня ремнем, если застанет спящим.

На ленч были холодные хлебцы с ветчиной; мы их быстренько съели в тени прицепа. К середине дня потеплело, так что сиеста была бы очень к месту. Вместо этого мы сидели на своих мешках, жевали хлебцы и изучали небо. Даже когда разговаривали, и то смотрели вверх.

Ясный день, кроме всего прочего, означал еще, что новые грозы на подходе, поэтому через двадцать минут, что мы ели свой ленч, отец и Паппи объявили, что перерыв окончен. Женщины поднялись так же быстро, как и мужчины, желая доказать, что они могут работать не менее усердно. Я был единственный, кто не проявил никакой прыти.

Могло быть и хуже: мексиканцы вон вообще не останавливались, чтобы перекусить.

Вторая половина дня была очень утомительной и скучной — я думал о Тэлли, потом о Хэнке, потом снова о Тэлли. Еще я вспоминал Спруилов и завидовал тому, что они уехали. Пытался представить себе, что они станут делать, когда доберутся до дому и увидят, что Хэнк их там вовсе не дожидается. И еще старался убедить себя, что мне это безразлично.

Мы уже несколько недель не получали писем от Рики. Я слышал, как взрослые перешептываются по этому поводу. Я и сам еще не отправил ему свое длинное послание, прежде всего потому, что не знал, как его отправить, чтобы никто не узнал. И еще у меня возникли сомнения — стоит ли обременять его сообщением о Летчерах. У него ведь и без того полно забот. Если б Рики был дома, мы бы с ним отправились на рыбалку и я бы ему все рассказал. Начал бы с убийства Джерри Сиско, со всеми подробностями, а потом рассказал бы про ребенка Либби Летчер, про Хэнка и Ковбоя, про все. Рики бы знал, что делать. Я очень хотел, чтобы он поскорее вернулся домой.

Не знаю, сколько хлопка я собрал в тот день, но думаю, что установил мировой рекорд для семилеток. Когда солнце опустилось за деревья у реки, мама нашла меня и мы с ней пошли к дому. Бабка осталась в поле, она работала так же быстро, как мужчины.

— Они еще долго там пробудут? — спросил я у мамы. Мы очень устали и шли с трудом.

— Думаю, дотемна.

Когда мы добрались до дому, было уже почти темно. Мне хотелось упасть на софу и спать целую неделю, но мама велела вымыть руки и помочь ей с ужином. Она напекла кукурузного хлеба и подогрела все остальное, пока я чистил и резал помидоры. Мы слушали радио — о Корее в передаче не было сказано ни слова.