Виктор Мартинович - Озеро Радости

В целях способствования погашению остающегося перед ответчицей долга в размере 121 746 240 (сто двадцать один миллион семьсот сорок шесть тысяч двести сорок рублей) Суд Фрунзенского района обратился в РОВД МВД по месту прописки ответчицы с просьбой внесения ее в список лиц, выезд из Республики Беларусь для которых временно ограничен. На основании резолютивной части Решения суда, а также пояснений Государственной службы судебных исполнителей, РОВД МВД было принято постановление о поражении ответчицы в праве на выезд до момента полной компенсации нанесенного государству ущерба.

Яся, после продолжительных колебаний, решается показать машинописную страницу пьяному Компотову. Тот перечитывает ее несколько раз, откладывает и снова принимает вид, как будто сейчас начнет петь.

— Я в розыске? — быстро спрашивает у него девушка, боясь, что товарищ подполковник забудет содержимое документа.

Компотов хмурится, делает глубокую затяжку, выдыхает, в процессе выдоха становясь трезвей. Потом меняет выражение на лице, убирает из него лирику и рявкает, покачиваясь:

— Ты клин с палкой не болтай!

Потом кладет кулак на стол и двигает им по клеенке, как Чапаев. Его речь невнятна как по форме, так и по содержанию:

— Ты для них — потеряшка. Тебя ни закрыть, ни зарядить. Да и чего возбуждаться? Просто лыжи превентивно сломали, чтобы не улетела, а на разы нужно, чтобы мощней было. На разы подают за убийство. За грабарь. А тут фактически алименты, «ущерб», «компенсация вреда». Мы таких своих не ищем, а тут Белоруссия. Поедешь на малину — примут. На ксивконтроле. Может, удослич отберут, а может не отберут, просто ляпнут «Отказано в выезде сроком на пять лет». Но ты на земле сейчас, так что не кипишись. Из Москвы — хоть на Канары, у нас с Белоруссией списки ограничников не в согласе. А въедешь к своим — готовься к консерве.

Из дальнейших расспросов осужденная понимает, что в России ее искать не будут, но из Беларуси в случае возврата не выпустят. На следующий день она идет в турфирму и фуфлыжит себе годовой шенген. «Для подачи нужна страховочка. Хотя бы символически, на тридцать дней. Какую компанию вы предпочитаете?» — спрашивает агент. Девушка молча протягивает ему полис небесного цвета, купленный в другой жизни и другой Ясей. Два года. Все страны мира. Агент долго щелкает мышью с озадаченным видом, а затем озаряется широкой улыбкой: «Да, компания “БелРосТорфСтрах” есть среди аккредитованных для подачи документов на шенген. Смешное название просто». — «А “Роснефтьстрах” не смешное? — поднимает брови клиентка. — Почему нефтью можно страховать, а торфом нет?» Ей кажется, что пренебрежение жителей нефтяной страны к торфу отдает колониализмом. Но она не развивает эту мысль.

Желание государства ограничить Ясины перемещения по миру приводит к резкому возрастанию в ней желания этих перемещений. Поехать она, впрочем, все равно никуда не может — жалко денег. Но иногда сама возможность бегства из неволи в нескольких направлениях, а не в одном доставляет острое удовольствие.

— В Советском Союзе каждый был директором, — рассуждает Аслан, быстрыми движениями большого пальца разравнивая себе помятые о Вичку брови. — Продавщица в мясном отделе была директором мясного отдела. Захочет — продаст колбасы, не захочет — не продаст. Тракторист был директором трактора. Захочет — сольет дизель, не захочет — не сольет. Доктора, учителя, даже сантехники — все вели себя как директора. Хочу — заменю батарею, не захочу — иди на хер, у меня шаркрана нет!

Есюченя горячо кивает. Ей нравится, как было в Советском Союзе. Она ведет себя, как директор своего тела. Яся думает, что в Беларуси все как было в Советском Союзе, только директор один, а тракторов много. В России все сложней: на каждый трактор по менеджеру, оперу и хану.

Вичка зовет ее с собой на день рождения к Аньке Вертолетчице. Как она выражается, оформляя приглашение, «посмотреть на карьерные перспективы». Анька была светлячком в их саду, но год назад демобилизовалась в декрет. Приглашены также Большая Мэрилин и Леночка-Миюки. Большая Мэрилин не приходит потому, что у нее депрессия.

Анька живет в большой двухкомнатной квартире на Кутузовском. В квартире сделан ремонт в стиле Caucasus fusion: высокие потолки забраны ступенчатыми карнизами с диодными лампочками, между комнатой и кухней пробита арочная колонированная ниша с виноградом в капители, у входа — нимфа в виде барельефа. Анька настолько похожа на интерьер, в который демобилизовалась, что непонятно, что было первично — ее вкус, который привел к колонированной нише и диодам в ступенчатом потолке, или, наоброт, вкус интерьера, который предопределил перманент на Анькиных бровях, вытатуированную родинку на мочке уха, а также розовый топик и тапки с заячьей опушкой. Анька демобилизовалась из имиджа крашеной блондинки примерно тогда же, когда и из клуба, судя по отросшим на двадцать сантиметров корням. Она умеет готовить эспрессо в кофе-машине, а еще у нее есть остывшая пицца, которую никто кроме Яси не хочет есть из-за мыслей о фигуре, и принесенный девушками тортик, который есть пока рано, так как не открыли шампанское.