Виктор Мартинович - Озеро Радости

У разврата сладковатый запах разогретой девичьей кожи. Сколь бы ни пытались парфюмеры придать этому занятию цветочный, перечный, мятный или острый аромат, секс по капризу природы пахнет домашним уютом. Ровно так, как пахнет обнаженная. Приходя домой, Яся раз за разом слышит возню в темноте Вичкиной комнаты, в которую ведет короткий обрубок коридора. Иногда возящийся проявляет нервозность, и тогда слышен Есюченин выдох: «Давай, давай, дальше». Но чаще всего на Ясино появление в квартире не обращают внимания, так как процесс зашел слишком далеко и остановке уже не подлежит вплоть до неизбежного конца.

Ей хочется пройти в свою комнату и запереться там, но она не может — вход находится прямо у кровати, колизея возни. Ей страшно, что, задев край простыни своей одеждой, она станет невольным участником этой пододеяльной драмы. Что ее затянут на пропитанный семенем и смазкой сатин и биологически подчинят себе, пробудив то в женщине, что отказывать не умеет, и, сделав таким образом не до конца осознающей себя частью оргии. А потому она на цыпочках проскальзывает на кухню, включает свет и ставит электрочайник. Каждый раз она изо всех не сил не смотрит туда, и всякий раз все-таки успевает увидеть все — лихорадочные конвульсии под одеялом, Вичкино лицо, откинутое на подушке назад, с ощеренным ртом и распахнутыми глазами, не видящими, ибо тело захлебнулось в ощущениях. Яся видит чью-то ладонь, вожравшую в себя комок простыни, сжимающую эту простынь, накручивающую ее на кулак. Чью-то рыжую пятку, дергающуюся в такт Вичкиным вздохам. Контраст оттенков — белоснежное бедро Вички и втиснутая в него мускулистая бордовая плоть, кипящая гормонами. Бульканье чайника заглушается эпилогом триумфальных всхлипов.

Потом они лежат, но недолго, всегда недолго — видно, формат не позволяет нежиться в объятиях незнакомого человека. И вот участники мистерии появляются на кухне. Вичка, с размазанной помадой, растертой по глазам тушью, в халатике, который все норовит распахнуться в месте, которое перестало иметь значение. И ее сдувшийся спутник — в рубашке с незастегнутыми манжетами, норовящий побыстрей бочком протиснуться к мусорному ведру. С тем, чтобы незаметно (как будто Яся этой же мизансцены вчера, неделю назад — с другими не видела) выбросить зажатый в кармане брюк презерватив.

И вот что интересно. Они избегают смотреть не только на Ясю, но и друг на друга. Они совершили глупость и знают это. Близостью тут не пахнет ни секунды. Яся не знает, берет ли с них Вичка деньги, и не исключает, что нет, не берет. Оргазм дает мимолетное чувство причастности другому. Которое проходит ровно тогда, когда вы застегиваетесь.

Однажды из-под Вичкиного одеяла вылезает автор этой фразы. Но, в отличие от других посетителей Вички, Аслан не мельтешит и не суетится. Сделав дело, он в трусах показывается на кухне и говорит: «Здравствуй, дочка». Его брови смяты друг о друга как машины при аварии. Но на его лице — бесстрастная мудрость. Выражение, хорошо заметное на статуях Фукурокудзю, китайского бога, покровителя Полярной звезды. Поздоровавшись, он, преисполненный чувства собственного достоинства, шлепает в ванную принимать после Вички душ.

Несмотря на ложь, глубоко имплантированную в идею «Черри Орчарда», а равно с этим — и в идею любого ночного клуба мира, люди приходят сюда за вещами, которые проявляются там, где ложь заканчивается. Вещей таких много. Это бархатный блеск, который приобретает темнота по углам зала после полуночи. Это лица охранников, выходящих покурить, — возникает ощущение, что ты проник на задворки большой сцены, что ты — в одном из тех бродвейских театров, где зал распахивается прямо на улицу, и люди рассаживаются перед сценой в пальто и дождевиках. Это выражения на лицах завсегдатаев после трех ночи: смесь высокомерия, тщеславия и космической усталости. Первый глоток любимого односолодовика, подкрепленный хорошим треком. То, с каким понимающим видом официантка принимает заказ на третий двойной за час. Ощущение, когда выходишь из темноты к ждущему тебя такси, а там — рассвет. Иногда — мутный и этим ласковый, иногда — режущий глаза скальпелем розовато-лазурной красоты.

К таким вечным, не симулированным, вещам их сада можно отнести барменшу Лолу, при первом взгляде на которую становится понятно, что она — инопланетянка. Ее слегка раскосые глаза расположены на грушевидном лице на дистанции более широкой, чем это принято у жителей Земли: попытка ее создателей антропоморфизировать Лолу для того, чтобы она слилась с другими гуманоидами, удалась не вполне. Лола говорит голосом, в котором света больше, чем звука. Она наливает напитки плавными движениями, покачиваясь на длиннющих ногах. Любой личный вопрос приводит Лолу в состояние инопланетного анабиоза, она замирает, отключая большинство когнитивных функций, и сохраняет лишь наливательный рефлекс.