Галина Лифшиц - Девочка по имени Ривер (сборник)

Мать определила ее в какое-то самое простое профтехучилище. На этом наши пути разошлись. Иногда встречались на улице с ее мамой, она неизменно приглашала в гости, говорила, что дочка учится, скоро получит профессию. Ну и хорошо. У нас шла своя школьная жизнь, с мечтами, надеждами, предположениями. Пока учишься, ты словно находишься в каком-то коконе и отделен от реальности устоявшимся школьным порядком.

О чем я мечтала? О поступлении в университет, о большой вечной любви, о свободе взрослого человека, чтобы самой все за себя решать и за себя же отвечать. После окончания школы оказалось, что на пути меня ждут некоторые непредвиденные препятствия. То есть – не то чтобы уж совсем непредвиденные, кое-что я уже слышала, кое о чем догадывалась и могла предполагать. Но пока сама не столкнешься с преградой, не поймешь, насколько она преодолима. Мое личное препятствие стало для меня огромным шоком. Моя проблема, как оказалось, заключалась в фамилии папы, которую, естественно, носила и я. Ничего не принималось во внимание: ни русская мать, ни то, что отец мой прошел всю войну от начала до конца. Мы с ним оказались поражены в правах. Негласно, противозаконно, если уж так говорить. Ведь в законе о праве на образование, на получение работы мы признавались равными со всеми остальными гражданами нашей великой страны. Но кто и когда у нас всерьез принимал написанное в законах! Было указание: препятствовать лицам с неугодными фамилиями поступать в ведущие вузы страны. И точка. Его и исполняли.

Я пошла подавать документы в университет, со всеми своими почетными грамотами и дипломами олимпиад, уверенная в своих силах и знаниях. И, конечно же, в своих правах. Вот тут-то меня и ждал облом. Добрая тетенька, рассматривавшая мои документы, почему-то вышла из-за стола и предложила мне отойти с ней туда, где мы остались одни. И тут она сказала:

– Я вижу, ты хорошая и умненькая девочка. Хочу тебя предупредить: документы можешь подать сейчас. И я их приму. Но на первом же экзамене тебя завалят. Если ты решишь сделать так, то не падай духом, когда провалишь экзамен. Это не из-за твоих плохих знаний. Есть указание не принимать к нам студентов с такими фамилиями, как у тебя. И вторая возможность: просто не тратить нервы, идти в другой вуз. Ты поступишь, я уверена. И нервы сбережешь. А выучишься не хуже, чем тут. И диплом твой будет ничем не хуже этого. Выбор за тобой.

Я просто обалдела. Я абсолютно поверила ей. Разговоры такие ходили. И вот – так оно и есть, оказывается. Мало того, что я ей поверила. Я еще и чувствовала признательность. Она могла бы просто принять у меня документы, а дальше – горюй, девочка, сама. Но она предупредила. Это тоже с ее стороны был поступок настоящего человека. Ведь она мне доверилась. Ну естественно, я не стала подавать туда бумаги. Пришла домой, наревелась, нажаловалась на жизнь.

Мама особо не участвовала в моих стенаниях и плачах.

– Ничего, – говорит, – злее будешь! Поступишь в другой институт, выучишься, диплом получишь, а знания твои у тебя никто не отнимет. И потом жизнь покажет, кому больше повезет.

Она, конечно, была права. Но обида в моем сердце поселилась жгучая. Я стала пристально вглядываться во все происходящее, ища в каждом встречном антисемита и в каждой своей мелкой неурядице антисемитскую выходку. Это явно было невротическое состояние, как результат того шока.

В итоге все получилось именно так, как мама и говорила. И поступила, и выучилась, и дальше многих пошла. Но боль не проходила. В юности ужасно реагируешь на несправедливость, просто до саморазрушения.

Потом еще кое-что добавило масла в огонь моей обиды. Я была студенткой, чувствовала себя совсем взрослой. И мне было стыдно просить у родителей денег на свои нужды. Я была настроена зарабатывать сама. Тогда в восемнадцать лет человек считался вполне взрослым и обязанным сам себя обеспечивать. Я многое умела, многое могла, но опять же – столкнулась с той же самой проблемой: из-за моей фамилии меня никуда не брали. Когда я звонила предварительно, разговаривали с энтузиазмом, но, увидев паспорт, сразу сникали. И мое обостренное к тому времени чувство боли возникало с новой силой. В итоге нашлась работа на почте, приняли меня на должность телеграфистки. Она, с одной стороны, была мне очень удобна, потому что я могла выбирать сама, в какую смену работать. Учение не страдало. А с другой стороны, я чувствовала жуткое унижение, что при знании иностранных языков, при всех своих признанных способностях должна была идти вкалывать на работу, не требующую никаких знаний и даже сообразительности. Но деньги платили. Таким образом, каждый день я продавала за небольшие деньги кусок своей жизни. Вместо того чтобы читать, гулять, заниматься в библиотеке и мало ли чего еще, я сидела на почте и принимала телеграммы. И смысл этого труда для меня заключался только в небольшом количестве денег, которые я зарабатывала на свои нужды.