Григорий Ряжский - Подмены

– Сам-то крещёный? – на всякий случай поинтересовался Моисей Наумович, зная ответ и так.

– Ещё как! – хохотнул в ответ Николай Палыч. – Считай, дважды. Первый раз – мамка снесла, другой – батька, потому что в разводе были и один другому ни в чём не доверяли. Так что я, Моисей Наумыч, всю жизнь, выходит, под двойной защитой прожил, оттого, наверно, даже царапины с фронта не принёс.

– Вот и поделишься с ближним, – окончательно успокоился профессор и призывно заулыбался, ожидая в ответ такой же братской улыбки. Тот, правда, встречно больше усмехнулся, чем одарил ожидаемой улыбкой, но Дворкину всё равно было приятно.

– Только это дело будет вам стоить, чтоб уж были в курсе, – под конец беседы уточнил Фортунатов, – сами ж понимаете: тайна обряда и всё такое. Зато я за отца Геннадия отвечаю – наш человек, не продаст. И покрестит на совесть, без никаких.

– Само собой, – согласился внуков дед, – заплатим, не обманем, не беспокойся, крёстный.

Вечером он рассказал Анне Альбертовне о состоявшемся разговоре. Та обрадовалась несказанно и понеслась делиться новостью с Гарькой. Она вообще любила с ним разговаривать, несмотря на невразумительное Гарькино «бу-бу-бу», набиравшее внятные обороты чуть медленней, чем того хотелось обоим воспитателям. А ещё она играла на пианино. Когда-то в отроческие годы даже окончила семилетнюю музыкальную школу; имелся у них в свердловской квартире и инструмент, и Наум Ихильевич любил послушать её игру, ведь порой его разнообразно одарённая жена покушалась даже на самого Ференца Листа, освоив когда-то несколько весьма непростых этюдов композитора. Однако за предполагаемой ненадобностью тяжеленное пианино в Москву с собой не повезла, оставила в подарок подружкиной внучке. Теперь она уже немного сожалела о том, чувствуя, что в мальчике явно присутствуют способности слушать и слышать звуки. И потом, в первый момент так рада была предложению Моисея, хотя самым немыслимым образом сокрушалась его горькой утрате, что о музыке этой вообще не подумала – лишь бы взяли членом семьи, сделав по-настоящему близкой, нужной, истинно своей.

Гарьку окрестили дней через десять после обещания старшины Фортунатова. Отец же Геннадий, которого тот советовал, оказался настоятелем того самого храма Преподобного Пимена, что на Селезнёвке, куда когда-то Лёка отнёс детские вещи Рубинштейнов. И как понял Дворкин, батюшка, по словам Николая Палыча, был «своим» в том смысле, что сотрудничал. Если откровенно, подобный не до конца чистый вариант забраться к Всевышнему под крыло несколько смущал Моисея Наумовича. Как подлинный учёный, он предпочёл бы, если уж дал согласие на обряд, пройти его как положено, с помощью служителя церкви и веры, не прихваченного властью за бороду или карман, и это было бы правильнее и вернее. Но, учитывая, что событие имело место лишь в угоду спасительнице его Анне, Дворкин смирился и с этим, поскольку тем самым закрывалось важное по отношению к ней семейное обязательство.

Дальше последовал праздник, к которому заранее готовились: оба крёстных, мать и отец, плюс дедушка, он же глава семьи. Ну и виновник торжества, Гаврила Грузинов-Дворкин. Именно так выпало на день двенадцатого сентября по святцам. После обряда отец Геннадий шепнул Дворкину на ухо, уже разобравшись, что он и есть от семьи главный, что, мол, раз уж получилось так, что имя ваше Гарри никакое, ни от славянского корня, ни от греческого, то в Гаврилу и покрестим – оно как раз попадает на сегодня, и происхождением, кстати, еврейское, близкое вашему семейству, если по линии ребёнкиного отца.

То был сюрприз, о каком даже не мечталось, – сродни двойному гражданству, кабы было такое возможно для человека в принципе.

Выпили, конечно же. Практически непьющий Моисей Наумович – шампанского. Старшина принял водочки и не раз ею же потом повторил, пока вся не вышла. Анна Альбертовна ограничила радость самой же сваренным лёгким пуншем из слабого сухого вина с сахаром и добавком резаных фруктов для изъятия сопутствующей горечи.

И было хорошо всем. Заодно вспомнили будни Первого Украинского: погуляли по фронтовым байкам, не забылись и тыловые новеллы в лицах, масках и прибаутках – и всё уже, буквально всё воспринималось обоими не хуже дальних сказок Венского леса и его незримых окрестностей. В общем, насмеялись и нагрустились досыта и по-доброму и под конец застолья перецеловались каждый со всеми, не исключая маленького Гарика-Гаврилу.