Григорий Ряжский - Подмены

Контрольный выстрел в голову, подобный тому, какой некогда произвела хладнокровная Двойра, не понадобился. Да и нечем было – кончился боезапас. И ещё нужно было избавиться от оружия. На всякий случай Моисей Наумович легонько толкнул Изрядного ногой в бок, но мёртвое тело лишь слабо колыхнулось под носком его ботинка и вновь замерло в посмертной неподвижности. Дело было сделано, и имелся результат: убийца получил своё, сделав убийцей самого Дворкина. И к этому пока Моисей Наумович не был готов.

Мелкой рысью, пригнувшись и оглядываясь по сторонам, он пробежал двор наискосок, после чего свернул в первый попавшийся проулок и скорым шагом двинулся в чужую ему неизвестность – чем дальше от места события, тем верней. Наган, сунутый на прежнее место, даже через майку жёг ему живот, и он, нервически дёрнув из-за пояса, переложил его в карман. Впрочем, место для захоронения орудия убийства вскоре нашлось само. То не был вульгарный мусорный бак, от которого сама по себе уже исходила опасность обнаружения любого брошенного в него предмета. Однако неподалёку от бака он заметил забытую кем-то детскую лопатку, вполне рабочую, с красным деревянным черенком и металлическим лезвием, – она и решила дело. Тут же неподалёку обнаружились и полудикие деревья, росшие сами по себе, и он, копнув для пробы у корней, убедился в податливости влажной земли. И принялся копать дальше. Вырыв на глубину от ступни до колена, Дворкин тщательно протёр наган о край рубахи, устраняя следы пальцев, после чего кинул его в яму и решительно забросал грунтом. Затем он как следует притоптал место захоронения орудия возмездия и для пущей незаметности размотал ладонями землю вокруг. Поднялся с колен: они были в земле, руки – тоже. Но зато внутри, где-то между рёбер, полегчало: хоть сейчас ступай в Елоховку, раз такое дело, да ставь свечу за упокой, или за новое здравие, или как там положено. Тем более что наган теперь навсегда останется там, в глубине земли, в её глухом внутреннем мире, возврат к которому отныне будет для него запретен. Ну разве что из нагана вырастет гаубица и пробьётся наружу, если найдётся в божьем мире некто, кто станет пестовать её, взрыхляя почву вокруг и поливая её ружейным елеем. Но только не он, не Моисей, который отныне существует лишь снаружи этой вынужденной тайны, образовавшейся не по его воле и не только для простой отместки негодяю – ведь мстил-то не только за Лёку с Катей. От имени всех погибших, всей сотни с лишним мертвецов, в чей мир теперь он посылал сигнал, был совершён им этот поступок. Правда, не был он и до конца уверен, что поступок этот – мужской. Как не снимал с себя и вины за пускай справедливое, но всё же убийство.

Именно в эту секунду Моисей Дворкин впервые в жизни ощутил потребность покаяться, зародившуюся где-то там, в глубинах обожжённого наганом живота. Или даже ближе к сердцу – было неясно. Хотя нет, во второй: в первый раз ощущение, похожее на нынешнее, возникло, когда понял, что он, гвардейский капитан, вступил в половую близость с чешкой не по её, юной девственницы, доброй воле, а просто употребив право сильного. Короче, изнасиловал. Однако любое покаяние теперь уже перекладывалось на неопределённое будущее – сейчас надо было выбираться из этого гиблого места. И только оказавшись на соседней улице, в зоне незнакомых ему гаражей, Моисей сообразил, что всё удалось – и убить, и надёжно спрятать улики, и схорониться от несуществующей погони.

От этой точки он, кое-как приведя себя в порядок, отправился домой, на Елоховку, к любимой мачехе и православному внуку, крещённому в день, совпавший с датой божьей кары.

– Что случилось, Моисей, дорогой? – с этим вопросом испуганная его долгим отсутствием Анна Альбертовна обратилась к нему, встретив в дверях, когда он, грязный, потный, с подрагивающим левым глазом, наконец вошёл в дом. – Ты случайно не подрался ли с Николаем Павловичем?

– Это ещё почему? – встречно удивился Моисей, пытаясь напустить на себя беззаботный вид, хотя мало что к тому располагало. Главное, подумал, переключить разговор на постороннюю тему, уведя в сторону от каких-либо выяснений насчёт случившегося. К тому же он так и не успел достоверно понять для себя, сумела ли мачеха засечь, как он, неожиданно вернувшись, прихватил с собой наган. – Вам что же, старшина мой на душу не лёг?

– Чего-то не слишком, – честно призналась Анна, – глаз у него не такой, не наш словно, не открытый. Как будто постоянно смотрит с каким-то нехорошим прищуром, хотя на словах вроде бы и приятный, и мил, и по-хорошему прост.