Маре Кандре - Женщина и доктор Дрейф

что они не годятся и для живописи, потому что изображают одних только женщин,

да, люди придумывают всякие глупости…

А иногда я невероятно богата,

особенно один раз!

Она закрыла руками рот и издала ясный, переливчатый, очень довольный смешок:

— Да, это действительно смешно.

Хотя в следующий момент я вдруг до того бедна, что вынуждена продавать свое тело за гроши мужикам, которые потом избивают меня до смерти или просто предпочитают разрезать меня на куски и убить,

и меня насилуют, оскверняют, мучают и унижают,

снова и снова, до бесконечности,

мое тело то сравнивают с вонючей клоакой желаний, то поклоняются ему, доктор,

все это совершенно непонятно,

я не знаю, что и думать,

будто я никогда и не была по настоящему человеком, а скорее какой-то ведьмой-лесовичкой, которая умеет принять угодный мужчине образ, в зависимости от его настроения, вкуса и положения в обществе,

и я никак в этом не разберусь, доктор,

мне говорят, что я, тем или иным образом, отрицаю свою женственность, что очень возможно,

но если женственность состоит в том, чтобы тебя сжигали на костре, насиловали, запирали в лечебнице, чтобы твою душу до неузнаваемости искажали нелепые самодовольные аналитики карликового роста в затхлых комнатушках вроде этой,

то я и слышать о ней не хочу,

а еще люди говорят, что в глубине души я хочу быть мужчиной,

только это неправда, доктор,

враки и полная чушь,

я не хочу ни мужского органа, ни мужского прошлого, потому что я совершенно довольна своей маткой,

она мне замечательно подходит, и не столь важно,

лежит в ней ребенок или нет,

а еще меня называют слабой, доктор,

хрупкой, хилой, нежной,

но разве я могла бы быть таковой, если выносила все это целыми столетиями, и даже более того, и все-таки лежу здесь на диване, живая и здоровая,

в вашей комнате,

с большим камнем, засунутым мне в рот,

поруганная и тысячи раз сожженная на костре,

и рассказываю об этом,

как это может быть, доктор?

И в эту минуту часы в прихожей пробили шесть.

— Посмотрим, что мы имеем…

Дрейф почувствовал такое невыразимое облегчение, что едва не закричал от радости.

Все кончилось,

он свободен!

Адские, дремучие джунгли психоанализа были теперь,

со всем их содержанием,

позади!

Он снова находился в надежном мужском внешнем мире, где все было солидно, застроено, освещено, определено и соответствовало времени!

Он достал из ящика письменного стола несколько листов бумаги и записал на одном из них самые важные пункты:

Рай, плод и уничижение,

смерть в течение столетий, костер и пламя,

и еще эта, в парике,

«бесконечно скучное существование»,

и не забыть бы монахиню,

в лесу, замерзнуть насмерть…

Он сделал короткую паузу в середине своих записей, и попросил женщину сесть,

потом с легким сердцем и ясным рассудком принялся подсчитывать дальше.

А пока доктор Дрейф складывал все вместе по методу, которому его научил профессор Попокофф в Нендинге,

женщина на диване опять ожила.

Она уселась с крайней осторожностью.

Волосы ее торчали во все стороны, поэтому она убрала их со лба и пригладила.

Казалось, что она отсутствовала миллионы лет, да, целую вечность!

Но по словам ее брата Сирила, анализ Дрейфа редко занимал более часа,

в крайнем случае,

если предмет был необычайно, крайне интересен,

два часа.

Сам же маленький доктор сидел, скрючившись, за своим огромным письменным столом.

Губы его беззвучно шевелились,

лоб избороздили глубокие морщины.

Он, очевидно, был занят решением очень сложной математической задачи и поэтому все время бормотал себе под нос непонятные психоматематические термины:

— Рай разделим на монахиню, возведем в степень плода, умноженного на сожжение, а корень от поруганной девочки минус глинистое поле и шлюха,

что составляет…

Но как же странно она, женщина, сейчас себя чувствовала!

Слабой, потрясенной и одновременно сильной.

К тому же, в руках и в ногах странно подрагивало,

словно они долгое время, столетия, лежали пустыми,

а теперь их внезапно наполнили кровью и ощущениями.

И комната, как ей казалось, чуть-чуть изменилась,

только нельзя было сказать, как именно.

Сильный, едкий, но не совсем противный запах наполнял ее,