Маре Кандре - Женщина и доктор Дрейф

как только я поворачиваюсь спиной или прохожу мимо, — начинаются пересуды,

отчего я в свою очередь вспоминаю более темный мир и те времена,

когда меня, старуху, бросили в пруд с навозом охотники за ведьмами, а потом заживо сожгли на костре!

Дрейф обреченно вздохнул, даже не пытаясь вывести ее из этого заблуждения.

Очевидно было, что она больна гораздо более, чем он думал вначале.

Пожизненная госпитализация, возможно, и не нужна,

однако следовало прибегнуть к сильным медикаментам, чтобы она на всю жизнь стала послушной и не выказывала подобных симптомов.

И тут случился еще один припадок.

Она извивалась от отчаяния и волнения.

— Я ненавижу этого ребенка, я ненавижу его, доктор,

почему мне вечно суждено рожать каких-то незаконных детей на вечно глинистых полях, а потом заживо сгорать на костре,

сидеть в сумасшедших домах и подвергаться поруганию в густых зимних лесах, почему по причине моего пола меня нужно до смерти анализировать,

извлекать мои органы, хранить их заспиртованными в стеклянных банках в затхлых комнатах с наклонными стенами,

что я сделала, чтобы со мной так обращались, доктор,

почему, почему, почему?

Дрейф с презрением фыркнул:

— Об этом, милая барышня,

вам следовало подумать прежде, чем вы надкусили плод в Раю…

Он невольно поддался искушению и сказал эту фразу более чем едким тоном,

но она все равно его не слышала,

ибо он к этому времени понял,

что эта женщина была,

как и большинство ее сестер по несчастью,

совершенно невосприимчива к любой форме анализа.

— Все ненавидят меня, доктор,

меня презирают,

этот ребенок,

плод насилия в лесу, а может быть, отвратное потомство моего такого же отвратного, злого и жестокого мужа,

он, словно жернов, висит у меня на шее,

жизнь кончена,

ничего не осталось,

я испытываю такой стыд,

я полна презрения и отвращения к самой себе и наконец я больше не выдерживаю!

Тут в дверь осторожно постучали.

А Дрейф все писал и писал, и даже не взглянул на госпожу Накурс, когда та просунула голову и испуганно посмотрела на диван, где лежала пациентка и бормотала,

глядя на потолок:

— Я набиваю полные карманы камней,

иду к реке,

на всякий случай даже кладу камень себе в рот,

забиваю землей ноздри и уши,

останавливаюсь на мосту и прыгаю с него!

Она умолкла, а госпожа Накурс воспользовалась случаем и быстро прошептала Дрейфу:

— Барышня Тимбал ожидает, доктор.

Дрейф кивнул,

по-прежнему не поднимая головы,

женщина смотрела в пустоту перед собой, и как раз перед тем, как прикрыть за собой дверь, госпожа Накурс уловила ее шепот:

— Так странно тонуть, доктор,

тяжесть и холод воды окружают меня,

во рту у меня камень, заглушающий любой возглас, а камни в карманах быстро тянут меня ко дну,

свет медленно исчезает,

я лежу на дне,

вокруг меня гниющие кожаные башмаки, пустые банки, колесо от велосипеда, а далеко в высоте я, кажется, вижу лапки и живот какой-то уточки, которая, ни о чем не подозревая, проплывает надо мной.

А потом все чернеет.

Наконец-то, наконец-то Дрейф почувствовал, что этот чуть не стоивший ему жизни анализ приближается к концу.

Тот самый анализ, который постоянно уводит его от главного,

направляет его взгляд на паука в углу,

пробуждает в нем самом воспоминания о былом.

Он даст ей три, ну, скажем, четыре, пять минут на то, чтобы изложить остальное, и не минутой больше,

а потом безжалостно закончит!

Он быстро пролистал журнал назад, чтобы просмотреть записи, и разумеется, лишь убедился в том, что все записано почерком, размер и четкость которого поразительно менялись.

Ему прямо глаза резануло, когда он увидел орфографические ошибки, кляксы и странные слова, он даже не мог припомнить, чтобы он их записывал.

Ох, ведь все в начале было так чисто и аккуратно: имя женщины записано черным, и дальше шло все так же аккуратно черными чернилами,

весь рассказ про Рай, поедание плода, уничижение и пребывание в монастыре.

А потом вдруг,

во времена сожжений на костре,

его обычно такой красивый почерк стал неразборчивым из-за красных чернил!

Буквы клонились как попало,

некоторые сливались одна с другой,

а некоторые и вообще невозможно было прочесть,

и когда он увидел эти нелепые буквы, у него возникло нехорошее чувство, будто какая-то посторонняя сила пытается проникнуть в него во время анализа, заполонить его психику, возобладать над его рукой и заставить его записывать совсем другое, чем то, чему он научился в Нендинге,