Маре Кандре - Женщина и доктор Дрейф

— Да, кровь идет много дней и ночей,

я никогда не думала, что в одной женщине может быть столько крови,

а я делаюсь все слабее, бледнее, пассивнее,

я чувствую себя так странно, доктор…

голос ее снова стал дрожащим, как пламя угасающей свечи в пустых темных залах больничного здания.

Она взялась за лоб, закрыла глаза и действительно мгновенно побледнела как мел,

да, Дрейф почти испугался за ее жизнь, когда увидел такое внезапное изменение,

даже губы ее приобрели болезненный оттенок земляного червя!

— Все выглядит таким необычным, если смотреть из кровати в доме родителей, где я лежу,

им хотелось бы совсем отринуть меня, да духа не хватает,

я дрожу и мерзну, но все-таки у меня сильный жар,

а мой добрый, нежный, любящий жених склоняется надо мной,

да, вот его лицо с крючковатым носом, косо сидящие глаза, волосы и искривленные губы,

именно так он и выглядел, когда улыбался мне, как сам Бог отец, в саду с пряностями!

Она с закрытыми глазами подняла и вытянула руки.

— И он плачет, доктор,

слезы его капают на мой раскаленный, покрытый каплями пота лоб,

тот, кто должен был стать моим мужем, но так и не станет, потому что я вскоре после этого умру,

он плачет так, что сердце разрывается,

ни на минуту не отходит от меня,

и что же с ним без меня будет,

что будет с детками, которых мы вместе произвели бы на свет,

так им теперь и висеть вечно в виде мелких плодов в разных садах по всему миру,

а сейчас все это вдруг в далеком будущем!

Она открыла глаза, и одновременно к лицу ее прилила кровь.

— Милая барышня, я не знаю, разумно ли вообще приплетать сюда будущее!

Дрейф и вправду попытался остановить ее, но было поздно, она уже совсем разошлась:

— Вокруг очень грязно и темно,

земля покрыта слоем неплодородного шлака,

вся растительность и большинство животных уничтожены,

выжили только кузнечики, тараканы и мухи,

города громоздятся словно огромные вавилонские термитники до самого свинцово-серого неба, где теперь никогда не видно ни солнца, ни луны ни звезд,

маленькие, болезненно съежившиеся человечки живут здесь короткое время и работают на измор в огромных фабричных комплексах,

которые изрыгают ядовитый дым, оседающий серо-черным налетом глубоко в мозгу людей,

как раз там, где расположен центр снов, доктор,

он блокирует эту область в мозгу — и люди теряют способность видеть сны по ночам,

никто не видит снов,

все живут словно в неосознанной тьме,

отрезанные от своего внутреннего мира и от прошлого,

до того самого дня, когда я вдруг вновь рождаюсь,

а во мне, доктор,

каким-то чудом

еще сохранилась способность видеть сны,

и в этом умирающем, лишенном снов мире я вскоре становлюсь оракулом,

я вижу, как сижу на громадном троне и все властители умирающей земли совершают ко мне паломничество, чтобы услышать, что я видела ночью во сне,

да, люди толкуют мои сны, всячески расшифровывают и думают, что могут постичь мудрость этих снов,

ведь в них сохранились остатки памяти о человеческом прошлом и когда-то живой земле,

а я говорю со всеми, доктор,

со знатью и с людьми низкого звания,

с бедными и богатыми,

я — очень маленькая, бледная, больная несчастная девушка, которой снится все человечество в то время, как земля умирает,

но это уже другая история,

ее я расскажу во время следующего сеанса!

В ящике письменного стола Дрейфа,

в передней,

на трех церковных башнях в городе Триль

часы все шли и шли.

Проходили секунды, и женщина изо всех сил старалась успеть выдавить из себя последнее, до того как истечет время…

— Иногда я старая,

а иногда молодая,

иногда я живу долго и у меня много детишек, которых я от всего сердца люблю, у меня есть и дом и садик и муж, который мне бесконечно дорог, и я всем этим очень довольна,

а иногда мне хочется заняться чем-то другим, доктор,

открывать новые страны,

но там вечно болтается какой-то тупой мужичонка в больших очках и с седыми волосами торчком в странно наклонной комнатушке, который утверждает, что это совсем не естественно и что меня нужно усыпить лекарствами, чтобы половой зов не прорвался на поверхность и не опутал бы его прочными нитями как паук,

и люди говорят, что я слишком слабая, слишком глупая, слишком хилая,

что мои переживания, связанные с родами на глинистых полях, и вонючими больничными койками, и сожжениями на кострах, и проституцией, не подходят для литературной формы и посему не представляют большого интереса для публики,