Леонид Корнюшин - Полынь

А слова ползут и ползут:

— Червями, Алексей, будем промежду людей. Никто ничего не доверит. Получку, скажешь, доверили? Они же товарища в фуражечке, дядю Колю с нами послали! Ты только вернулся. А я уже четыре годочка живу по-писаному.

Акимов умолкает и вытягивается. Он очень долго лежит без движения, как покойник, даже дыхания не слышно, потом вскакивает, руками нащупывает чемодан, бормочет исступленно:

— Мы добудем все! Иным и не снилось.

— Гробы, — бросаю я.

— Спи, Алексей! Тебе нужно спать, хорошо и много спать. Спи, детка! Спи, мой голубочек ненаглядный.

«Нужно?» — подозрение шевелится, точно паук: убьет он меня ночью или же нет?

…Она в розовом платье, тоненькая и легкая, точно ветер, а я лечу за ней, по ее следу. Далеко, в тумане, я слышу Асин голос: «Сюда, сюда!» Я разрываю кустарники, и мое сердце поет мне песни. Вот-вот настигну ее — я уже вижу косынку, вытягиваю руки, но она исчезает, откуда-то с неба, из пустоты, ветер доносит лишь серебряный смех девчонки…

Кто-то толкает в бок. Мне больно, но я продолжаю бежать, хотя уже чувствую, что напрасно, не на самом деле.

— Проснись! Не ори. Что ты орешь, идиот!

Надо мной целый мир звезд, они текут сквозь ветви березы, гаснут и светятся ярко, как электрические огни, обжигая мои глаза и лицо. Лучащиеся нити света, скрещиваясь, вонзаются в мою кожу.

— Нам пора, — Акимов смотрит на светящиеся часы и прилаживает ремень, чтобы приспособить чемодан за спиной.

Я мою росой лицо. Роса пахнет листьями, травой, жизнью. Смотрю в его немигающие, остановившиеся глаза.

— Ночью хотел убить меня?

— Хотел.

— В чем же дело?

— Живи. Наслаждайся.

— А деньги?

— Хватит обоим.

Тьма медленно утекает кверху. Солнце еще не взошло.

Глаза Акимова шарят вокруг, но лишь настолько, чтобы не выпустить из поля зрения меня, мои руки и лицо.

Шепчет едва слышно:

— Чего хочешь? Разделим поровну.

— Сундук нам не кинет счастья.

— Перестругался?

— Увидел другие горизонты.

Сейчас что-то сработает автоматически. Мы уже нажали кнопку.

— С огнем играешь, Тузов.

— Спрячь лапы, дерьмо!

Он бьет меня в грудь подбородком, что камнем, я отлетаю в сторону. Все решает один миг. Может быть, полсекунды. Успеваю вскочить, изогнуться, ударить ногой в поджарый живот и, не давая ему опомниться, бью в висок кулаком. Потом второй и третий раз.

Акимов рычит, длинные ноги его полусогнуты.

— Кат! Сыграешь в ящик!

Дикая боль пронзает голову. Все делается зеленым, и падают, падают кверху ногами, кружатся в небе березы как сумасшедшие. Горячее залепляет глаза. Очень липкое, оно течет из меня, точно из крана, — много и, вероятно, бесконечно…

Ударов в спину я уже не слышу, а скорей догадываюсь о них, и мне не больно. Я нащупываю рукой камень, его острые выступы и вздыхаю облегченно. Камень послушен моей силе. Обрушиваю на голову, на серый, похожий на этот камень затылок. Ноги Акимова подгибаются, он схватывает обеими руками голову, всхлипывает и становится на колени, как будто хочет молиться. Из-под его пальцев пенится кровь.

Тошнота и бессилие толкают меня к земле. А кругом тоже липко, тоскливо.

По-собачьи скуля, извиваясь на земле, мы уползаем друг от друга, дальше от чемодана, а над нами, над слепыми, над жалкими, рыдает и хохочет красная, чистая, умытая заря, затем все гаснет бесследно…

— Человек — раб денег.

— Чуть полголовы не стесано.

— Разукрасили как бога.

— Тише, ему вреден шум.

Белые крылья проносятся надо мной, чьи-то теплые мягкие руки, как ветер, гладят лоб, шею, щеку…

— Температура?

— Тридцать девять и семь.

— Вчера?

— Сорок. Сорок и четыре.

— Никаких раздражителей. Меньше движений.

— Слушаю, слушаю, слушаю, слушаю…

Это уже опять полубред, который бьет в уши, в виски. Нарастающая тишина, затем в ней — что капли с сосульки:

— Другой-то живой?

— В седьмой палате. Череп пробит и четырех зубов нет.

— А чем били?

— Тупым: то ли железом, то ли камнем.

— Люди людей уродуют-то, господи! Человеку жить — глазом не мигнуть, того гляди заказывай оркестр.

— Рановато тебе, папаша. Рановато!

— Чужих болезней-то не видать. Чужое тьмой покрыто.

— Загадка: избили, а деньги что ж?

— Не успели, вероятно. Мильен старыми.

— Высмотрели их, что ли?

— Ясно. Говорят, как в банке получали. Группа одна их дожидалась.

— Нашли?

— Ищут.

Чье-то дыхание касается моего лица. В уши сквозь тугой клубок бинтов сочится басок: